Поздравление от агентов

Поздравление от агентов
Поздравление от агентов
Поздравление от агентов
Поздравление от агентов
Элизабет Хереш
Купленная революция. Тайное дело Парвуса

Только с помощью внутренних беспорядков удастся пошатнуть русский колосс.


Предисловие

Вряд ли кто-либо другой в мировой истории, кроме Израиля Лазаревича Гельфанда, он же Александр Парвус, сможет всерьез поставить перед собой такую задачу и решить ее в короткое время. В конце 1914 года гениальный экономист разработал план, который уже в начале 1915 года был представлен правительству Германии, а в 1917 году претворен в жизнь, а именно — свержение самодержавия в России, захват власти коммунистами и затем их победное шествие по половине земного шара. Плоды этого плана пожинались человечеством вплоть до начала XXI века.

Кто же такой Парвус?

Родился он в 1867 году в Минской губернии в еврейской семье, принадлежащей к среднему сословию. Будучи одаренным молодым человеком, изучал экономику в Швейцарии. Потом жил в Германии. С ранних лет его будоражили два неравнозначных желания: мечта о больших деньгах и о великой революции.

В 1914 году пробил его час. Хотя прошло уже полгода с начала военных действий на Восточном фронте, исход войны для правительства Германии все еще не был предопределен. В это время Парвус и решился выступить со своим отчаянным планом. Он предусмотрел все детали свержения государственной власти в России, выбрав для этого благоприятный момент, и изгнания Царского правительства с последующей заменой его сговорчивыми революционерами. Нити ко всем замешанным в его грандиозный замысел людям, включая Ленина, Парвус держал в собственных руках.

Берлин принял его план. Данное мероприятие стоило германскому правительству примерно один миллиард марок, в сегодняшнем эквиваленте.

Когда «опломбированный вагон» с Лениным катился в сторону Петрограда, организация предприятия «Революция» была уже полностью завершена. Без участия Парвуса Ленину не удалось бы попасть в Петроград, так как ему было отказано в возвращении в Россию через другие страны. Как бы в этом случае протекало наше столетие?

Только после того, как вслед за русским царем немецкий кайзер вынужден был тоже отречься от престола, стало очевидным, что Парвус положил начало движению, которое никоим образом не могли остановить ни русские, ни любые другие границы.

Этот грандиозный общественный переворот, который повсеместно поразил XX столетие, с тех пор оброс многими теориями. Прежде всего, здесь, несомненно, налицо все элементы марксистского учения, а именно: об «исторической необходимости» свержения, буржуазии пролетариатом, о так называемом равенстве человеческих индивидов, о радикальной критике капитализма, о ненависти как движущей силе и прежде всего о революции как о предпочтительной форме политической активности. Действия Парвуса определялись финансовыми интересами и связями с правительствами, магнатами, торгующими оружием, например, американцем Яковом Шиффом. Эти факты, а не их интерпретация, являются материалом данной истории.

Жизненный путь Парвуса полон приключений. Он ведет из Одессы в Швейцарию, Германию, Австрию, Турцию и Скандинавию. Мы проследим этот путь с низов подполья до вершин денег и власти. И все-таки даже после осуществления плана Парвуса его желание стать членом первого революционного российского правительства так и не исполнилось: за дискредитацию Ленина и его пакта Гельфанд-Парвус был объявлен политическим врагом. Но и Германия перестала нуждаться в нем задолго до его смерти — он умер в 1924 году на собственной вилле на острове Шваненвердер под Берлином.


От enfant terrible [1] до политического суфлера

Война между Австрией и Россией была бы крайне полезна для революции, но маловероятно, что Франц Иосиф и Николашка доставят нам эту радость.


Константинополь, 1915 ГОД

В середине дня 7 января 1915 года к порталу, императорского посольства Германии в Константинополе подъезжает человек. Внешний вид этого тучного сорокапятилетнего мужчины с большой головой и высоким лбом мыслителя, аккуратной бородкой и элегантной стрижкой производит впечатление одного из тех состоятельных европейцев, что-то вроде промышленника или банкира, которым удалось воспользоваться благоприятным моментом и в нужное время оказаться в нужном месте. Кажется, он осознает всю значимость предстоящей встречи, потому что, несмотря на решительное выражение лица и самоуверенную походку, лихорадочно теребит в руках перчатки, цилиндр и портфель.

Дожидаясь приглашения, человек обводит взглядом фасад здания. Элегантный императорский дворец на бульваре Аяц-Паша, представляющий собой высокое строение в стиле неоренессанса из красноватого кирпича с белой окантовкой, величественно располагается на вершине холма, позади роскошного дворца Долмабахче. Отсюда открывается ни с чем не сравнимый вид на Босфор, Золотой Рог, Мраморное море и Принцевы острова. Одно только царственное расположение является внешним признаком власти и значения германского рейха и авторитетности его правительства. Но это символизирует также стратегическую позицию посольства, демонстрируя берлинский флаг на Балканах. Наконец, в течение пяти месяцев военных действий там разыгрывались такие значимые события, которые стоило бы принять к сведению.

Дверь открывается, и посетитель произносит свое имя: «Александр Парвус — доктор Парвус». Прежде чем переступить порог здания-, он машинально смотрит по сторонам. Доктор записан на прием лично к послу Конраду Фрайхерру фон Вангенхайму. Несколькими секундами позже Парвус уже торопится вверх по главной лестнице к гостиным, окрыленный сознанием того, что каждый шаг приближает его — и не» только его одного — к тем важнейшим переменам, о которых он мечтал всю жизнь. Теперь необходимо преподнести с полной убедительностью свое политическое видение. Только тогда его план будет иметь шанс стать реальностью.

Для Вангенхайма Парвус не был незнакомцем. Задолго до того, как находящийся здесь длительное время немецкий парламентер Макс Циммер порекомендовал его послу для личной беседы, можно было то там, то здесь наткнуться на имя посетителя. Поговаривали, что Парвус родом из России, жил в еврейском гетто под Минском. По убеждениям является революционно настроенным социалистом, по профессии — экономистом, также известен как блестящий циничный публицист; нто, кроме того, он выступил спонсором в создании одной национальной турецкой социалистической газеты и на полуофициальном положении действует за кулисами как научный и политический советник турецкого правительства. Сфера его деятельности, с помощью которой он сумел в короткое время обзавестись приличным состоянием, собственными банками и личной резиденцией на престижных Принцевых островах, скрыта туманом слухов и сплетен. Иными словами, Парвус прослыл человеком, прошедшим огонь и воду Европы и Балкан, прислушаться к которому могло бы оказаться полезным.

А для представителя германского рейха, ведущего военные действия на Восточном фронте уже почти в два раза дольше, чем было запланировано, это было весьма интересно. Парвус, настроенный, очевидно, прогермански,  предлагает союз правительства кайзера с русскими революционерами. Он с убедительной логикой доказывает, что Россию можно победить только в том случае, если ослабить ее внутренними беспорядками, подрывающими царский режим, и распадом великой империи  на отдельные мелкие части, за счет чего она потеряла бы свою боевую силу. Под эти доводы нужно подвести стройную программу действий, которую он, Парвус, уже разработал. Иначе говоря, он предлагает своему немецкому визави за деньги совместно с правительством кайзера организовать революцию в России, да еще и гражданскую войну, которая приведет к свержению царя.

На следующий день посол фон Вангенхайм телеграфирует впечатления от встречи с Парвусом своему шефу в Министерство иностранных дел в Берлине, статс-секретарю и государственному министру Пруссии Готтлибу фон Ягову. В самых высоких тонах он рассказывает «о необыкновенно дружелюбной позиции по отношению к немцам» и «особых заслугах», которыми в последнее время отличился доктор Парвус. Имелись ли при этом в виду усилия Парвуса, подтолкнувшие турецкое правительство (которое, невзирая на союзный договор, первоначально соблюдало «вооруженный нейтралитет») вступить в войну на стороне Германии против России?

Кратко изложенной концепции доктора Парвуса достаточно, чтобы разжечь интерес рейхсканцлера Бетманна-Хольвега в Берлине. Несомненно, что содействие движениям за независимость в потенциально вражеской стране не было новостью, напротив, оно являлось часто практикуемой политической тактикой еще в довоенный период, тактикой, на которую пришлось раскошелиться как Германии, так и Австро-Венгрии. Доказательный пример тому — финансированная из «секретных фондов для вознаграждения» операция Бисмарка в британских колониях. Соединение этой тактики в рамках общего плана переворота с систематической революционизацией для поражения противника изнутри звучит многообещающе и представляет интерес как дополнительное средство в ведении войны.

В Берлине с нетерпением ждут подробностей этой программы и самого ее создателя, Александра Парвуса.

Для этого Ягов приглашает приехать в столицу Германии доверенное лицо Бетманна-Хольвега в ставке верховного главнокомандования, Курта Рицлера. 10 января 1915 года он телеграфирует в Генеральный штаб: «Прошу принять в Берлине доктора Парвуса. Ягов».

К этому времени Парвус уже давно находится в отъезде. Он никак не ожидал ответа из Берлина в Константинополь. Позитивная реакция фон Вангенхайма и так явилась для него достаточной гарантией, ведь Берлин, который еще несколько лет назад выдворил его из-за революционных махинаций, теперь собирается принимать с распростертыми объятиями. Уже 8 января 1915 года, на следующий день после переговоров в императорском посольстве Германии в Константинополе, Парвус отправился в путешествие, которое должно было привести его к заветной цели — уничтожению российского самодержавия с немецкой помощью.

Парвус выбрал путь через Бухарест, Софию и Вену. Он хочет проверить, как относятся находящиеся в этих местах товарищи по партии к возможному сотрудничеству в области революционизации России в интересах немецкого правительства. Вместе с тем он хочет попытаться проверить на прочность пока еще нейтральные страны Румынию и Болгарию.

Его интерес состоит в том, чтобы ослабить нейтральную позицию и обеспечить Германию новыми союзниками в войне против России.

9 января Парвус прибывает в Бухарест. Здесь его контактным лицом выступает уроженец Болгарии, а ныне румынский подданный Христо Раковский, революционер-социалист, который некогда был единомышленником Парвуса. Еще в конце прошлого столетия в русской охранке появились документы, касающиеся деятельности Раковского. Русская служба внешней разведки преследовала его: вряд ли можно было найти кого-то, кто бы так продолжительно занимался подрывной деятельностью против России. Раковский еще до встречи с Парвусом работал на Германию. И это в той стране, чей Королевский дом был вплотную связан с русской династией!


После беседы Парвуса с немецким послом в Константинополе и его доклада в Берлин госсекретарь Ягов телеграфирует в Министерство иностранных дел: «Пожалуйста, примите доктора Парвуса в Берлине».

Раковский соединяет в себе приятельский менталитет с конспиративными обязательствами. Он работает в румынской социалистической партийной газете и охотно принимает предложение Парвуса субсидировать публикации по данной тематике. Таким образом, Раковский будет целенаправленно публиковать статьи не только в румынской, но и в зарубежной прессе, например итальянской, чтобы повлиять на формирование общественного мнения против России и за Германию в войне.

В Болгарии Парвусу повезло меньше. Болгарская партийная пресса называет его «немецким шовинистом» и заявляет о своей принадлежности, скорее, к сторонникам пацифистского крыла, которых резко критиковал Парвус в одном из своих публичных выступлений, то есть к признанным противникам войны, таким как Роза Люксембург и Карл Либкнехт. Им вторят публицисты-славянофилы, которые в отличие от Парвуса расценивают объявление войны России как трагедию. Они доказывают, что опасность для Европы кроется не в царизме, а в германском империализме. Здесь у Парвуса не оказалось никаких шансов.

Разочарованный Парвус покидает Софию, намереваясь отныне действовать только за кулисами, чтобы форсировать свой план без каких-либо помех со стороны инакомыслящих.

На Вену Парвус возлагает большие надежды в своей разведывательной деятельности: в конце концов, здесь хорошая почва для работы конспиративных центров, где он и его товарищи всегда находили надежную поддержку и подстраховку. Он полагает, что, встретившись со своими старыми соратниками, сможет укрепиться в собственных убеждениях и склонить тех к сотрудничеству.


Так все начиналось

Вена! Сколько же воспоминаний связывает его с этим городом, который в довоенные годы был убежищем для ссыльных русских революционеров! Многие из них нашли в буквальном смысле вторую родину у сторонников австрийского социал-демократического движения, так как почти из всех федеральных земель Германии, являющейся в глазах революционеров образцовой европейской страной для социалистической партии, их выдворили из-за подрывной деятельности.

Хотя австрийцы «плыли в фарватере своих немецких товарищей», как заметили Парвус и его тогдашний соратник Троцкий, они все равно оказывали гостеприимный прием русским диссидентам царского режима и предоставляли им все необходимое для конспиративной работы: финансовую поддержку, фальшивые паспорта и достаточное количество кафе для длительных дискуссий. Встречи политэмигрантов на конспиративных венских квартирах, выпуск революционных листовок и воззваний, которые по загадочным каналам пересекали русскую границу, переписка с революционными ячейками в Одессе и Киеве — все это заполняло горы документов охранки и обеспечивало материальное благополучие полчищ тайных агентов.

Вена пробудила в Парвусе приятные воспоминания, хотя ни он, ни Троцкий никогда не воспринимали всерьез здешнюю партийную сцену, напротив, у них было впечатление, что ее мировоззрение — это всего лишь «облупившийся лак», в то время как на самом деле они закулисно в сговоре с дворянством.

Здесь был старый Виктор Адлер, всегда готовый оказать помощь, он неустанно заботился о виде на жительство для российских товарищей, которые из-за «революционных интриг» были изгнаны из Германии; затем маскарад, с помощью которого он и его партийные друзья помогли Троцкому и другим политическим эмигрантам посредством грима, парика и бритвы приобрести другую внешность, потом фальшивые паспорта с чешскими именами, которые он им вручал, когда те собирались ехать в Россию в связи с революцией 1905 года. Немаловажную роль сыграла и его помощь в организации типографии для их партийной газеты «Правда» и в контрабанде запрещенной из-за пацифистской пропаганды газеты через Галицию в Россию. Парвус с удовольствием вспоминает об этом забавном времени.

Одним словом, казалось, Адлеру нравилось поддерживать своих русских товарищей словом и делом. А разве это была не игра с революционным огнем, конечной целью которой стала насильственная смена власти, стоящая жизни многим миллионам людей. Конспиративная деятельность была не чем иным, как веселыми мальчишескими проделками.

Парвус вспоминает, что именно из-за этих преимуществ Ленин тоже ценил жизнь здесь и в Галиции, где он и обосновался. В конце концов, вряд ли он смог бы найти где-то еще такую политическую и финансовую поддержку для своих революционных произведений, кроме того, он оценивал и географическое положение, «близость к русской границе, если мне вдруг срочно захочется в Россию». И только одно заветное желание, которое Ленин вынашивал подобно Парвусу, совершить «настоящую» революцию в России (после провалившейся в 1905 году), казалось Ленину несбыточной мечтой. По этому поводу он обычно вздыхал: «Лучше всего для нас было бы, если бы кайзер Франц Иосиф объявил России войну, но маловероятно, что он окажет нам такую любезность!»

Когда же старый кайзер все-таки сделал это, через неделю после кайзера Вильгельма, для Ленина это вылилось лишь во временные неприятности: как русский подданный он был выселен на территорию Австрии и попал в тюрьму недалеко от Кракова.

И снова рядом оказался Виктор Адлер, который охотно пришел на помощь. Обратив внимание двух русских товарищей Якова Ганецкого (он же Фюрстенберг) и Давида Рязанова (он же Гольдендах) — имена, которые следует запомнить, — на заключенного. Адлер ходатайствовал за него перед премьер-министром графом Карлом Штюрком, и тот освободил Ленина. Разве можно было помешать деятельности этого не только безобидного, но и полезного русского, объявившего себя «врагом царя»? Ирония этой истории состоит в том, что именно сын Виктора Адлера спустя два года должен был убить «поджигателя войны» Штюрка. Ирония, потому что каждый сторонник «воюющей стороны» приблизил русских товарищей отца Фрица Адлера — в первую очередь Ленина — к заветной цели революции в России.

Но что же осталось от русских эмигрантов в Вене? Парвус разочарован, потому что не ожидал, что его единомышленники с началом войны будут высланы как русские подданные, что, впрочем, вполне логично. Все это сборище живет сейчас в Швейцарии. Здесь остался один Давид Рязанов. Ему, по-видимому, удалось, несмотря на русское происхождение, получить разрешение и остаться в Вене уже после начала войны. Он скрывал у себя Ленина после его освобождения из-под ареста, когда тот ехал через Вену в Швейцарию, и сейчас предложил Парвусу убежище в собственной квартире.

Давид Борисович Рязанов — член Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), прослыл просвещенным марксистом, имеющим много своих собственных трудов. Как интернационалист, он считает себя противником войны и обороны России, подобно большинству своих русских товарищей по разуму, которые, вроде Троцкого, скрывались в Париже, а затем в Нью-Йорке, или Лёнина, жившего в Швейцарии. Вот почему Парвусу тоже не удалось убедить его в своей позиции рассматривать войну как средство в достижении цели, довести до крайности существующие социальные противоречия и приблизить жаждущих власти русских социалистов к их мечте о революции и окончательном захвате власти. Рязанов, как прямой участник, выбывает из этого великого плана, потому что в этой роли он должен был бы по меньшей мере проникнуться интересами Германии, которую другие товарищи заклеймили как «империалистическую воюющую державу».

Поскольку Рязанов пользуется уважением и симпатией австрийских социал-демократов, он все же сможет быть полезным Парвусу в качестве информатора о господствующих политических настроениях в партийных и правительственных кругах внутри страны и в разбросанных за ее пределами эмигрантских колониях. Его также можно было бы использовать для написания статей в партийной прессе и агитационных воззваний для разжигания революционных настроений. Или же, при необходимости, для посредничества со здешними чиновниками: ведь к контактам Рязанова был причислен глава Государственной полиции Иоганн Шобер, под руководством которого была раскрыта шпионская деятельность полковника Генерального штаба Альфреда Редла в пользу русского командования сухопутными войсками.

Для Парвуса Рязанов поднимет свои связи, даже если он думает о деле иначе. В его революционной душе нет места сомнениям и угрызениям совести, которые могли бы препятствовать действовать против его убеждений. Все-таки Рязанова и Парвуса объединяют совместная учеба в школе в Одессе и годы публицистической агитации в Германии. Тогда Парвус назначил его редактором партийной газеты «Нойе Цайт», взял его под свое крыло и заставил писать на себя. Среди первых платежных документов, которые Парвус выписывает в Вене в начале 1915 года в рамках своего революционного плана, финансируемого правительством Германской империи, обнаружена квитанция на пять тысяч марок [2] предоплаты на имя Давида Рязанова.

С помощью Рязанова Парвус сходится с членом партии умеренного (меньшевистского) крыла и руководящей фигурой Еврейского союза, Рафаилом Абрамовым (ичем). Этот союз является мощнейшей политической силой радикально Настроенной еврейской восточноевропейской интеллигенции. Он демонстрирует связь еврейской интеллигенции с рабочим классом и соединяет таким образом две поставленные цели — «освобождение пролетариата» и «освобождение евреев». Абрамов, однако, выказывает свое несогласие с идеей того, что руководящая роль в запланированных Парвусом революционных событиях в России должна исходить из Германии. Но он все же готов вернуться в Россию вместе с Лениным — вождем радикального (большевистского) крыла РСДРП, когда наступит подходящий момент.

Целых десять лет назад, в 1904 году, партия разделилась на две группы. Тогда при голосовании умеренные остались в меньшинстве (отсюда они стали называться меньшевиками), а большинство радикалов (большевики) объединились вокруг Ленина. Он считал, и тут мнения разделились, что любое средство насилия и террора, служащее политическим целям, морально оправдано, даже вооруженные разбои и нападения на банки с целью приобретения денег для партийной кассы.

Перед отъездом из Вены в Берлин Парвус разыскивает посла Германии в Вене Генриха фон Чирского и Бегендорффа. Уже в Бухаресте (в Софии ему это не удалось) он пытался вовлечь в свои планы официальных представителей своего будущего партнера, правительства Германской империи, в качестве контактного лица на месте.

При возможности Парвус как бы между делом рассказывает, что он только что в Вене разговаривал с одним ведущим итальянским публицистом, убежденным, что Италия не будет вступать в войну. Это было бы на деле утешительно, насколько это соответствует действительности. Ведь Италия находится в двойственном положении, разрываемая двумя различными союзами, один из которых — тайный. Пока ее правительство не решило, вступит ли страна в войну и если да, то на чьей стороне, для стран Центральной Европы, а вместе с ними и для Парвуса еще есть надежда: всякое укрепление немецкого фланга против России может быть ему только на пользу.

Когда Парвус обдумывает этот и другие разговоры и впечатления, полученные в Вене, поезд уже приближает его к границе Германской империи. Вдруг Парвус осознает, что после своего похожего на бегство отъезда из Баварии пять лет назад он впервые снова ступает на немецкую землю. И будет принят на высоком правительственном уровне именно в Берлине, откуда его в свое время изгнали прусским приказом о высылке. Но, как его уверяли перед отъездом из Константинополя, этот приказ должен быть отменен до его прибытия в Берлин.

Парвус напряженно ожидает своего возвращения, испытывая при этом и удовольствие, и гордость. Он вступает в новый жизненный этап, открывшийся для него благодаря планам с Германией, откуда его прошлое кажется совсем другим, очень далеким миром. Что у него осталось общего с тем человеком, каким он появился здесь почти двадцать лет назад? Поезд пересекает все новые и новые ландшафты, пробуждая в нем воспоминания о прежней жизни, которая заносила его почти во все уголки Германской империи. Сцена за сценой картинки той жизни проносятся перед его глазами.

Если сосчитать, то прошло уже почти 24 года с тех пор, когда он впервые ступил на немецкую землю. Как и в этот раз, тогда в 1891 году его сюда привел не случай, а определенная цель продиктовала этот путь. Путь, который должен был вести его в течение полутора десятилетий — с перерывом в один год, проведенный в России, — через вершины и пропасти авантюрной жизни.


Гельфанд, или Маркс а la Russe

Тогда Парвус приехал под своим настоящим именем — Израиль Лазаревич Гельфанд, которое было дано ему при рождении в 1867 году в белорусском городке Березина Минской губернии. 1867 год был годом выхода в свет «Капитала» Маркса, и, как будто это была еще недостаточно сильная взрывная сила для следующего столетия, в это же время в Санкт-Петербурге было запатентовано изобретение динамита Альфредом Нобелем, а Аляска продана Россией Америке. Эстетическим сравнением можно считать тот факт; что в это время Верди создал в Италии «Дона Карлоса», а в Австро-Венгрии Иоганн Штраус написал вальс «Прекрасный голубой Дунай», когда кайзер Франц Иосиф стал королем Венгрии. Путь, который привел молодого Парвуса из Одессы в Германию, был долгим и заслуживает того, чтобы вспомнить его основные вехи.

Родители Израиля Лазаревича были ремесленниками, в то время как профессии купцов и мелких торговцев были наиболее характерными для еврейских поселений, сконцентрированных на юге и юго-западе царской России. С реформами царицы Екатерины II Великой для упорядочения совместного проживания христиан и нехристиан отдельным группам населения было предписано заниматься определенным родом деятельности и жить на определенной территории. Евреи Белоруссии изначально обосновались на территории Польского государства, часть которого была аннексирована Россией.

Традиционно сложилось так, что жители еврейских городков были не особенно зажиточными, их дома строились только из дерева. После грандиозного пожара, который случился в городе, где жила семья Гельфанд, они приняли решение переехать из Березины в Одессу.

Портовый город Одесса был цветущим торговым центром. О тогдашнем богатстве и роскоши среднего класса буржуазии и сейчас свидетельствуют целые кварталы с элегантными, правда, уже плохо сохранившимися домами, дворцами и великолепным оперным театром. Здесь в числе других ценностей производилась погрузка каспийской нефти для экспорта по всему миру, а также зерна житницы Украины, обеспечивавшей благосостояние страны.

Казалось, что бьющая ключом одесская жизнь давала шанс каждому. Этот центр торговли кишел людьми различных национальностей, но при всей своей восточной деловитости наиболее образованная прослойка населения ориентировалась на Европу и жадно воспринимала все новое в литературе и театре на немецком, французском или английском языках. В литературе неоднократно воспевались атмосфера и яркий колорит знаменитого одесского рынка и неповторимый юмор его торговцев.

Иногда Израиль Лазаревич Гельфанд с гордостью рассказывал о своих предках, происходивших из этого города. Они, должно быть, были грузчиками, большими и сильными, он тоже был таким. Его родители попытались, как это и было принято в еврейских семьях, дать ему лучшее образование, какое только могли. Кроме учебы в гимназии, Израиль занимался частным образом математикой и гуманитарными предметами. Довольно рано он вошел в круг молодых людей, зараженных идеологией Карла Маркса, произведения которого в это время уже были переведены на русский язык. Вот что писал Парвус о себе, своих склонностях и интересах в годы учебы в гимназии:

«Под звездным небом я погружался в собственные мысли, прислушивался к шуму волн на берегу моря; героические украинские песни переплетались в моей голове с рассказами ремесленников, которые каждый год приезжали к моему отцу из разных областей России.

С идеей классовой борьбы я познакомился по произведениям Тараса Шевченко. Моему дальнейшему развитию помогли книги Н. М. Михайловского, Н. П. Щедрина и Глеба Успенского. Моим первым учебником по политической экономии стала книга Джона Стюарта Милля с комментариями Н. Г. Чернышевского…»

Героический эпос о восстаниях казаков и освободительной борьбе восхищал и будоражил воображение юного Израиля Лазаревича. Вместе с тем он уже давно начал интересоваться вопросами политической экономии и ее теоретиками, о которых было упомянуто выше. Один из них, Щедрин, создал в Одессе «Южно-русский рабочий союз», а Успенский состоял в революционной террористической организации «Народная воля», главным теоретиком которой был Чернышевский.

Один из сторонников этой организации в 1881 году бросил бомбу в царя Александра 11, который считался самым либеральным из всей династии. И это в тот момент, когда он направлялся к Зимнему дворцу, собираясь увенчать свою реформаторскую деятельность провозглашением конституции. Цареубийство было показательным для мотивации деятельности революционеров: они стремились не к улучшению отношений с помощью реформ, а к революции со свержением царского режима.

Все они были заражены учением Карла Маркса, хотя уже давно существовали споры о том, применима ли его теория к России. Марксистский анализ капитализма, к которому у него было, очевидно, двоякое отношение, попытки рассмотреть ход мировой истории исключительно с экономической и социальной точек зрения и вытекающие отсюда прогнозы на будущее — все это производило огромное впечатление на русского оппозиционера, мыслящего обычно менее системными категориями.

Гельфанд какое-то время входил в террористическую организацию «Народная воля». Ее члены пытались интерпретировать марксистские положения применительно к российским отношениям и пришли к выводу, что в России, феодальном крестьянском Государстве, переворот может быть совершен только «снизу», с помощью крестьянских масс. Но что они думали по поводу религии, в которой Маркс усмотрел «фантастическую иллюзию для человека», «опиум для народа»? Как можно было убить веру в русском крестьянине, приверженце традиций и обрядов? Этот вопрос был полностью забыт в революционном энтузиазме.

Но независимо от этого созрело противоречие в среде сторонников союза «Освобождение труда», смешанной русско-еврейской марксистской организации. Они считали, что путь России к революции непременно связан с индустриализацией. Поэтому она должна осуществляться пролетариатом, созданным капиталом и развитием промышленности. Так это изобразил Георгий Плеханов, основатель движения «Освобождение труда», тем самым поставив перед рабочими задачу самим себя «освобождать». К позиции Плеханова присоединились Павел Аксельрод, Вера Засулич и Лев Дейч, которые объявили себя русскими марксистами. Израиль Лазаревич в этом тоже увидел определенную логику и решил проверить возможность ее реализации, опираясь на теорию и практический опыт.

Карл Маркс, создавая «Манифест Коммунистической партии», вышедший в свет в 1848 году, вряд ли мог даже мечтать о том, какую дискуссию его детище вызовет в России, ему не приходила в голову мысль о возможности применения его теории к России, тогда еще аграрному государству. Уладить спор и дать необходимый совет Маркс уже не мог: в 1883 году он умер, бросив на произвол судьбы своих спорящих русских последователей.

Гельфанду исполнилось шестнадцать, когда умер Маркс и создавался союз «Освобождение труда». Он присоединился к этому движению. Несмотря на то что его действительно серьезно занимали обсуждаемые там проблемы, в нем все-таки созревало желание, которому суждено было определить все дальнейшие поступки: желание стать богатым. У него было достаточно времени, чтобы ознакомиться с деловым опытом одесских торговцев и получить представление о том, что означала власть денег. Будучи подростком, он попытался разбогатеть на торговле зерном по примеру этих коммерсантов, получив при этом незнакомое ему раньше удовольствие.

После окончания школы Гельфанд между делом освоил профессию слесаря, что позволило ему изучить положение и мировоззрение рабочих. Совершенно очевидно, что его не покидал вопрос о радикальных социальных преобразованиях страны, и казалось, уже тогда он подчинил свою жизнь мысли о том, как бы с помощью революции изменить общественную жизнь в России, а затем и во всем мире, мобилизовав для этой цели многочисленные народные массы.

Он ориентировался на Карла Маркса. Ему было ясно, что крестьяне — не подходящие для этого союзники, так как их не легко мобилизовать. Поэтому Карл Маркс возлагал надежды на промышленный пролетариат, который в это время только начал формироваться в России. Гельфанд, по примеру Маркса, стал анализировать русскую историю с экономической точки зрения. Как и его теоретический учитель, Гельфанд тоже поддался иллюзиям, Что можно достичь равноправия людей на экономическом уровне.

Израилю Лазаревичу удалось без особого труда соединить свое восхищение идеями Маркса и Энгельса с желанием стать богатым, то есть, исходя из этого учения, одним из очень богатых «капиталистов». Тем не менее нападки обоих мыслителей были направлены в одинаковой степени решительно и непримиримо против того общественного класса, который, между прочим, сделал возможным публикацию «Капитала» и к которому хотел бы принадлежать и Гельфанд, так называемых капиталистов. Как и его кумиры, Гельфанд рассматривал капиталистов в непримиримом противоречии по отношению к рабочему классу, а для реализации теории надо было разжечь конфликт между работодателями и работающими по найму.

Гельфанд находился под воздействием воззваний, обстоятельно сформулированных Марксом и Энгельсом для «Союза коммунистов»: Отстаивать интересы пролетариата в противовес интересам буржуазии, делая это путем ликвидации частной собственности и замены ее имущественной общностью, и осуществить эту цель посредством насильственной демократической революции.

Пропасть между буржуазией и пролетариатом была непреодолимой, и ликвидировать ее можно только с помощью борьбы. Представление о бесклассовом обществе как о конечном пункте этой борьбы между классами, из чего следовала диктатура пролетариата, казалось, очаровало молодого Гельфанда. Вскоре он составил для себя четкую картину всего того, что хотел бы взять у Маркса и Энгельса. Так возник подробный список основных положений и требований, применимых непосредственно к России:

Радикальная критика капитализма; свержение буржуазии пролетариатом как «историческая необходимость»;

отделение церкви от государства; экспроприация частной собственности и национализация полезных ископаемых;

превращение теории в материальную силу; революция как предпочтительная форма политических действий;

международное объединение одного класса — разумеется, только рабочего — в единый союз народных движений разных стран;

с помощью такого союза развязывание революционной войны против царской России.


Евреи в царской России

Когда Гельфанд в эйфории обдумывал эти тезисы, он видел перед собой конечную цель, которая представлялась его теоретическим наставникам: свержение царизма. При этом его, человека, который не мог жаловаться на плохие условия жизни и принадлежал к среднему классу буржуазии, все-таки мучило сознание своего еврейского происхождения. Ведь еврейское население Восточной Европы было действительно дискриминировано в те годы и считалось вторым классом общества.

Другая ситуация была в Западной Европе, где евреи, ассимилированные или нет, являлись неотъемлемой составной частью буржуазии и играли решающую роль в духовной жизни, науке и искусстве. В Восточной же Европе они были выселены в отдельные гетто.

Принадлежащие к иудейскому вероисповеданию люди сразу же после своего поселения в Западной Европе в VI веке были изолированы римской католической церковью, в VII веке они попали на территорию сегодняшней России, где, будучи потомками хазар тюркской народности из Центральной Азии, осели в степной зоне Черноморского побережья. Евреи из бывшей Месопотамии переселялись в Персию и на Кавказ. Уже в VIII столетии они освоили территории от Крыма до Каспийского моря и к северу до Волги. Здесь они занимались земледелием и скотоводством, а в городе Киеве среди них было много коммерсантов.

Первым решительную антисемитскую политику начал проводить царь Иван IV, Грозный. Он был религиозным фанатиком и деспотично защищал «настоящую» русскую — «ортодоксальную» веру. Его политику продолжили после Петра Великого царицы, которые высылали большую часть евреев.

Скрываясь от погромов в Восточной Европе и крестовых походов в Западной, евреи нашли пристанище в Польско-Литовском королевстве. Там для них не было запретов на профессиональную деятельность, как и в Германии. Они принесли свой язык, образованный от средневерхненемецкого, который известен как идиш, ставший их национальным языком. Территория будущей Украины и Белоруссии стала центром поселений евреев. Во время казацких восстаний, бунтов против польского дворянства на Украине, устраивались и кровавые еврейские погромы. Народонаселение общин уменьшалось, большая часть оставшихся в живых бедствовала.

В результате разделения Польши евреи опять оказались на русской территории. Царица Екатерина Великая пыталась урегулировать проблему в административном порядке. Отдельным группам населения и сословиям были предписаны и узаконены определенные жизненные пространства и определенный род деятельности. Евреям разрешалось быть ремесленниками и торговцами. И все же отказ части еврейского населения ассимилироваться привел к их расколу, следствием которого стало использование идиша одной частью населения, древнееврейского — другой. Русский язык, например, был распространен только среди наиболее образованных евреев.

Из-за конфликтов между собой и фанатично настроенными ортодоксальными кругами, из-за которых происходили пресловутые погромы, многие евреи вынуждены были эмигрировать.

Такое положение в царской России сохранялось до начала XX века, в это же время в Западной Европе евреи являлись неотъемлемой составной частью населения, частью интеллектуальной и культурной жизни общества. Царь Николай II, как и его отец, придерживаясь русских национальных и ортодоксальных взглядов, напротив, сохранял ситуацию с еврейскими гетто. К недоверию по отношению к евреям, обусловленному конфессиональными взглядами, примешалось и еще одно соображение. Поскольку среди русского населения большинство все еще составляли неграмотные люди, царь считал, что совместное проживание простого народа с более образованными, более начитанными и более умелыми как в повседневной, так и в профессиональной жизни евреями может давать повод для зависти, конфликтов и беспорядков. Поэтому последние должны быть ограничены в выборе места жительства и профессии до тех пор, пока русские не будут наравне с ними. Исключения делались только для одного процента и касались особо выдающихся личностей, банкиров, предпринимателей, деятелей искусства, которые могли проживать в крупных центральных городах.

Такая в России сложилась ситуация, вынуждающая евреев проживать в гетто. Но это меньшинство, объединившись со своими братьями по вере, рассеянными за границей, образовало мощный фронт, в результате чего царское правительство заполучило малочисленного, но сильного и хорошо организованного противника.

Премьер-министр Англии при королеве Виктории, Бенджамин Дизраэли — позднее граф Биконсфилд — сам был крещеным евреем и стал интересным примером толерантности. Когда Лионель Ротшильд из Лондонского Сити был избран депутатом парламента, его пребывание в палате находилось под угрозой того правила, что каждый депутат должен был приносить клятву истинной веры христианина. В ответ на это либеральный лорд Рассел предложил проголосовать за него, исходя из доктрины «Все английское, что родилось в Англии». Когда все консерваторы проголосовали «против», кроме Дизраэли и его друга Бентинка, тот выступил перед палатой в защиту Ротшильда. Суть его речи была интересна в политическом смысле и сводилась к следующему: величайшая ошибка партии консерваторов состоит в том, что они антисемитски настроены, ведь евреи сами представляют консервативную культуру. «Я, как христианин, голосую за евреев!» — закончил свою речь Дизраэли.

России было слишком далеко до подобных признаний, здесь евреи считались национальным меньшинством и в конце XIX столетия при численности в пять миллионов жителей составляли лишь три процента от общего населения царской империи. Несмотря на массовое бегство после погромов, к началу следующего века их численность значительно увеличилась, дойдя до семи миллионов. В университетах для евреев были введены количественные ограничения. Они сконцентрировались в Киеве и его окрестностях, в Варшаве, Лодзи и Одессе, где в связи с быстро набирающей темпы индустриализацией их численность резко увеличилась. Количество евреев в Одессе дошло до 150 тысяч, что составляло львиную долю населения города.

В создающихся промышленных центрах количество евреев-рабочих в три раза превышало количество русских рабочих. Кроме того, внутри рабочего мира было разделение между евреями и неевреями р соответствии с этнической принадлежностью. Например, еврейские рабочие в основном сконцентрировались в текстильной и швейной промышленности, кожевенных и табачных мануфактурах или работали в маленьких мастерских.

Так, в конце XIX столетия родилось еврейское рабочее движение, замешанное на желании создать оппозицию и самоутвердиться. Индустриализация второй половины XIX века сильно изменила еврейский мир. В ассимилировавшихся кругах сложился новый социальный порядок, потому что из них образовался еврейский пролетариат, который стал переселяться в новые промышленные центры.

Даже самые консервативные еврейские торговые села, «штетль», находились на грани распада. Религия, являющаяся фундаментом традиционной жизни, постепенно стала отступать на второй план. Это тоже благоприятствовало проникновению марксистского учения, под влиянием которого и возникали еврейские рабочие организации.

Именно в это время царь Николай II начал политику репрессий, так как обострение социального напряжения требовало особой бдительности. Его дед, «освободитель» и «реформатор», — царь Александр II ликвидировал ограничения и для евреев. Николаю II было тринадцать лет, когда он увидел изувеченное бомбой, брошенной анархистом, тело своего деда. Его сын и наследник престола Александр III сделал вывод, что либеральная политика не останавливает жестокой борьбы против государственной власти, а, напротив, пробуждает ее, и опять «натянул поводья». Николай II придерживался тех же взглядов. Политика была направлена против оппозиционеров и инициаторов заговоров, которыми в большинстве своем были еврейские интеллигенты. Правительственным указом количество принимаемых в университеты еврейских студентов было сокращено в два раза. Эта и другие подобные меры привели к распространению еврейских оппозиционных движений. Кроме того, начались погромы, вызвавшие новые волны эмиграции еврейского населения.

Состоятельные американцы направили свои денежные средства на поддержку товарищей по разуму — прежде рсего Яков Шифф — как в революционные кружки, так и в те организации, которые прекратили свое существование в России и хотели возродиться за границей.

Оставшиеся в стране начали организованно объединяться по социальному или политическому принципу, или и по тому и по другому вместе. Одним из таких «резервуаров» был союз «Земля и воля», куда вошли все революционные кружки, объединившиеся в борьбе с царизмом. Еще большее значение имела уже упомянутая первая русско-еврейско-марксистская организация «Освобождение труда», созданная в Женеве бывшими членами русских террористических организаций Павлом Аксельродом, Львом Дейчем, Георгием Плехановым и Верой Засулич. Россия тоже входила в эту организацию, и Гельфанд состоял в ней. Ее основной целью была борьба с царизмом.

Возникший в конце столетия еврейский рабочий класс стал социальной почвой для процветания марксистской идеологии. Вначале ими выдвигались социальные требования, к которым позднее прибавились и политические. Первое еврейское рабочее движение зародилось в 1897 году в промышленных зонах вблизи городов Лодзь и Белосток на аннексированных Россией польской и белорусской территориях, его мозговым центром был город Вильнюс.

Там в 1897 году начал свое существование «Всеобщий еврейский рабочий союз», сокращенно «Бунд». Он объединил еврейскую интеллигенцию и еврейский рабочий класс от Польши до России. Его основатель был выходцем из Минской губернии, где родился и сам Гельфанд. Члены союза выдвигали не только экономические требования, такие как социальное обеспечение, страхование на случай болезни, сокращение рабочего дня, создание стачечной кассы, но и политические: культурную автономию для евреев и др.

«Бунд» создал профсоюзы и развил механизмы защиты от погромов. В 1905 году он насчитывал 33 тысячи членов. В вопросе национального терроризма между «Бундом» и сионистами произошло разделение мнений. Объединение «Рабочие Сиона» ориентировалось на марксизм и видело свою конечную цель в создании автономного еврейского социалистического государства в Палестине. Павел Аксельрод, Лев Дейч, Лев Каменев, он же Розенфельд, Лев Троцкий, он же Бронштейн, Роза Люксембург и Израиль Гельфанд входили в ту группу, где марксизм доминировал над национальными чувствами, что выражалось в революционном космополитизме. Их всех объединяла универсальная красная утопия.

Хотя сам Парвус и не испытал на себе русского антисемитизма, осознание этого явления действовало на его самолюбие и вызывало враждебное отношение к правительству. По мере приобретения больших знаний в общественно-политической области в нем все сильнее зрело стремление радикально изменить существующие отношения.

В Одессе для Гельфанда появилась возможность применить свои знания. Молодые люди, юноши и девушки, не только из рабочего, но и из буржуазного круга, вечерами собирались на конспиративных квартирах, обсуждали и издавали листовки, призывающие к забастовкам, которые вскоре заполонили всю Россию. Об их действиях накопились горы документов в охранке. Иногда охранке все же удавалось ненадолго арестовать одного из участников и закрыть нелегальную типографию. Их корреспонденция часто перехватывалась, и из нее видно, что эти группы частично финансировались состоятельными единомышленниками в Киеве, а также в Вене и Америке.

На Царском дворе было известно о талантливом финансисте, поддерживающем революционные круги, американском магнате Якове Шиффе. Царь Александр III, который скончался в 1894 году, попытался принять меры. Он послал посредника, которого ему рекомендовал женатый на еврейке министр финансов Витте, в Лондон к Ротшильдам, а затем к Шиффу в Нью-Йорк. Цель этой поездки — добиться своего рода соглашения о том, что в случае прекращения финансовой поддержки революционно настроенных еврейских кругов еврейскому меньшинству в царской России будет обеспечено улучшение условий жизни. Но Шиффу это не очень понравилось. «Jamais avec les Romanow!» («С Романовыми — никогда!») — угрожающе прокричал он и вышвырнул гостя вон. На обратном пути этот категорический отказ еще долго звучал в ушах эмиссара.


Вначале было слово

Когда Гельфанду исполнилось восемнадцать, он четко определился в своей цели: разрушить царскую империю и разбогатеть. Ему не надо было бороться ни с финансовыми, ни с политическими проблемами. В царской России можно было свободно передвигаться и ездить за границу, когда хотелось, а спонсоры для пребывания в Западной Европе или даже в Америке для него находились всегда, и чем меньше он делал тайны из своих намерений, тем больше их появлялось. Для него и его единомышленников существовал помимо прочего так называемый палестинский фонд, созданный для евреев, выезжающих за границу. Но он помогал также и тем, кто учился за границей или хотел устроиться где-то в другом месте. Кроме того, у Гельфанда были состоятельные друзья. Уже в молодые годы он познакомился с торговцем оружием Сахаровым, агентом которого в Западной Европе Гельфанд должен был стать.

Так Гельфанд безо всяких проблем поехал в Швейцарию, чтобы присмотреть себе подходящее место для учебы. Целый год он наслаждался жизнью и завязывал контакты с политическими эмигрантами, поселившимися в Женеве, Берне и Цюрихе. Затем вернулся в Одессу, чтобы надолго, может быть, навсегда, попрощаться со своим отцом, зажиточным ремесленником, и его друзьями. Вот что написал в автобиографических заметках Гельфанд, которому только что исполнилось двадцать лет, о своем окончательном переселении в Западную Европу:

«Когда я в 1887 году вернулся на родину, я хотел заняться анализом рабочего движения, политическим развитием мирового капиталистического сообщества и историей Западной Европы. При этом на первом плане для меня стояли задачи социализма в Европе, за которыми скрывалась актуальная в России борьба за парламентаризм.

Но с тех пор, как я почувствовал себя социалистом, я уже не мог быть просто пассивным созерцателем разыгрывающейся в Европе борьбы, я был втянут в происходящие события…»

Из написанного ясно, что Гельфанд прежде всего считал себя классовым борцом, который хотел в первых рядах своих единомышленников посягнуть на капиталистическую систему. Вопрос о том, как ему одновременно с этим удовлетворить свое желание разбогатеть, пока оставался открытым.

В Цюрихе, Базеле и Берне Израиль Лазаревич регистрировался под своей настоящей фамилией, но на английский манер — «Helphand». Под этой фамилией он стал известен в Европе позже. Вместо Израиля Лазаревича он назвал себя Александром. Выбранными им предметами для изучения стали экономика, физика и минералогия, вместе с тем Гельфанд посещал лекции по истории Европы. Экономика была его пристрастием. Также особый интерес у него вызывали проблемы государственного монополизма и вопросы трудового законодательства. Одним из его учителей был политэкономист Альфонс Тун, автор истории революционного движения в России.

Кроме того, этот молодой русский ходил на лекции философов Якова Буркхарда и Фридриха Ницше. Ницше несколькими годами раньше изучал в Базеле классическую философию; его критика «декадентской» западной цивилизации, отрицание роли религии как ее фундаментальной основы и неприятие «рабского менталитета» в отношении традиционных моральных устоев в угоду индивидуальных жизненных ценностей и, наконец, его концепция от воли к власти — все это стало для Гельфанда новым «Евангелием».

Как и следовало ожидать, Гельфанд попал под влияние промарксистски настроенного профессора политэкономии Карла Бюхера, который в то время преподавал в Швейцарии. В 1890–1891 годах Александр Гельфанд написал диссертацию на тему «Техническая организация рабочих в аспекте эксплуатации масс» и летом 1891 года после многочисленных попыток с огромным успехом защитил ее, получив ученую степень доктора философии.

Главное, что усвоил Гельфанд из учебы в университете: его взгляды на исторические процессы в прошлом и планы на будущее неизменно оставались пронизанными идеологией марксизма, то есть были связаны с постоянной классовой борьбой.

Вопрос о возвращении в Россию после окончания учебы для Гельфанда даже не стоял. Он уже слишком привык к неограниченной свободе в Западной Европе. Гельфанда мало интересовали кружки еврейских и политических эмигрантов или членов российских нелегальных организаций, живших в Женеве, Цюрихе и Базеле. Они в основном занимались тем, что разводили теории и полемизировали на страницах своих газет, ночи напролет дискутировали, а потом, вконец рассорившись, расходились. Гельфанд же, напротив, чувствовал себя человеком дела, хотел находиться в движении. Эти люди, как ему казалось, были не в состоянии создать единый фронт в общественной борьбе, не могли вести эту борьбу так, как ему хотелось бы.

Его взор обратился к Германии, где он видел мощное объединение единомышленников-социалистов. Немецкая социал-демократия казалась Гельфанду образцом организованности и идеологическим пристанищем. Он хотел войти в ее ряды, чтобы на ее стороне бороться за интересы пролетариата и его объединение за пределами государства. Против чего бороться? Против капитализма, того капитализма, о котором он сам мечтал в глубине сердца. Казалось, он не видел в этом никакого противоречия, делая в те годы записи о себе самом:

«Я изменил моей русской родине и тому классу, из которого я вышел — буржуазии. Между мной и русской интеллигенцией всегда существовала пропасть, потому что ей не хватало живой связи с рабочим классом…

В то время, как русские революционеры считали своей целью создание демократической конституции с буржуазной свободой и избранным народом парламентом, Европа уже пережила эту фазу развития в 1848–1871 годах. Сейчас борьба на Западе имела истинные социалистические цели, то есть свержение капитализма и организацию социалистического экономического порядка. В Германии эта борьба достигла высшей степени…»

Итак, Гельфанд после окончания учебы летом 1891 года отправился в Штутгарт, который считал Меккой немецкой социал-демократии. Ведь именно там была резиденция главного идеолога немецкого марксизма Карла Каутского, прозванного его единомышленниками «папой марксистов».

Троцкий, разочаровавшись в «поверхностных венских социалистах, с которых вот-вот мог слететь тонкий лак социал-демократии», позже оценил Каутского. Он, напротив, был восхищен «огнем, загорающимся в глазах Каутского и иногда смягчающим грубость его иронии». Бородатый, производящий впечатление отца, несмотря на то что ему не было еще и сорока, политический теоретик Каутский был издателем и редактором ведущей партийной газеты «Нойе Цайт» и постоянно искал одаренных сотрудников.

Александр Гельфанд предстал перед заслуженным отцом немецкого социализма в стоптанных ботинках и заношенных брюках. Неряшливая внешность не сочеталась с мощным телосложением этого иностранца, ноги были слишком коротки для тучного торса, внешний вид не вызывал расположения.

Но, несмотря на неухоженную бороду, его гордо посаженная голова с небольшой лысиной интеллектуала и воинственное выражение лица сразу же подсказали Каутскому, что посетитель достоин более близкого знакомства. Очень скоро Каутский был очарован знаниями, талантом и ангажементом этого дородного эмигранта и открыл перед ним двери не только своей редакции, но и собственного дома.

Свои первые статьи в «Нойе Цайт» Гельфанд подписывал псевдонимом «И. Игнатьев», мистическим «Unus» или инициалами «I.H.», ведь не имея вида на жительство, надо было оставаться начеку, особенно с такими статьями, как у него.

Кроме Карла Каутского, и Клара Цеткин, являющаяся также партийным авторитетом, позволила Гельфанду писать для своей партийной газеты. Она издавала газету «Глайххайт» («Равенство» — Пер.). В соответствии с названием эта газета была посвящена проблемам женского равноправия и другим вопросам равенства в рабочем движении. Первые сочинения Гельфанда касались анализа общественных процессов в России, а также идеологических разногласий между партийными коллегами или между братскими партиями различных стран, наг пример Австро-Венгрии и Чехии.


Рукописные строки на немецком языке, написанные Парвусом еще под своим родным именем — Израиль Гельфанд о себе самом, когда он подавал прошение в Базельский университет об апробации и защите его докторской диссертации

Исправленный вариант отличается от окончательного среди прочего опущением иудейской конфессии (слева вверху)

Одна из его первых статей представляла собой анализ собрания еврейских рабочих в России, устроенного по поводу майского праздника. В ней Парвус поднял тему: почему еврейское население в России подвергнуто дискриминации и почему оно должно стать рупором организованной борьбы. Как и следовало ожидать, он рассматривал проблему с точки зрения классового борца: «Пока евреи в России представляли развитие капитализма, им предоставляли беспрепятственную свободу действий; но как только они стали конкурентами, их начали преследовать как государственных преступников. Правительство осознает, насколько они превосходят остальных в государстве в экономическом отношении; чтобы избежать сильной конкуренции с мелкой буржуазией, правительство решило оттеснить их. Оно это делает якобы потому, что евреи слишком сильно эксплуатируют народ, но разве русские кулаки и трактирщики лучше или они не сосут кровь из народа?»

Гельфанд опять сделал из этого свой собственный вывод: классовая борьба для евреев должна стать основной целью, как для христианина, национальные же ограничения, напротив, должны уйти на задний план: «Если у нас господствует тот же капитализм, что и везде, у нас тот же пролетариат, то и борьба между пролетариатом и буржуазией должна быть одинаковой; поэтому еврей не должен отрекаться от своей национальной принадлежности, но его национализм просвещенный, способствующий сближению народов; с другой стороны, он все же отделяет себя от своих единоверцев, если они — капиталисты, и солидарен с рабочими всего мира…»

Даже когда Гельфанд оказался в немецком сообществе, он продолжал поддерживать связь с русскими эмигрантами в Швейцарии и других европейских странах. Некоторые из них со временем тоже приезжали в Германию, чтобы заявить о себе в влиятельных изданиях немецких социал-демократов. От них Гельфанд узнавал о том, что происходило в России.

Большинство друзей, с которыми Гельфанд поддерживал отношения, рано или поздно обрели известность внутри движения. К этим русским эмигрантам принадлежал Павел Аксельрод, колебавшийся между еврейским национализмом и интернациональной идеей ассимиляции по Марксу. В соответствии со своим происхождением он был традиционным ортодоксальным евреем, но под влиянием западных теоретиков, прежде всего, конечно, Маркса, он вынужден был отказаться от революционного компонента своего сознания, стал анархистом и, наконец, в 1883 году основал за границей, в Женеве, свое первое русско-марксистское объединение.

К другим единомышленникам, с которыми Гельфанд был в контакте, относилась Вера Засулич. Она нравилась ему своим мужеством и дерзостью — все-таки эта женщина смогла убить генерала и только за одно это снискала восхищение своих товарищей. Гельфанду нравился и лукавый Лев Дейч, известный своей хитростью, благодаря которой ему многократно удавалось убегать из тюрьмы.

С Кларой Цеткин Гельфанд тоже случайно познакомился, и она позже так высказалась о нем: «Он был человеком необыкновенно живым и мог производить на людей впечатление. Он блистал умом, легко избавлялся от всего старого, традиционного и оказывал чарующей действие на трезвый ум Каутского. Он легко обзаводился друзьями и так же легко без сожаления расставался с ними. Он любил красивую жизнь и пользовался успехом у прекрасного пола. Имея склонность к авантюрам, он без страха решался на любой запланированный риск. Разумеется, его страсть к богатству, ставшая основным увлечением, затмила все остальное. Мне кажется, Троцкий был прав, считая Парвуса выдающимся марксистом, но в нем всетда было что-то ненадежное и непостоянное…»

На самом деле казалось, что противоположный пол был для Гельфанда легкой добычей, несмотря на то что ни его лицо, ни телосложение не были привлекательными. Возможно, дело было в доступности его соратниц, восхищавшихся им, или в его способности доминировать, либо в излучении им жизненной силы и страсти, что, казалось, придавало ему непреодолимый эротический шарм — ответить на эти вопросы могли бы только женщины, околдованные им.

Но и на коллег-мужчин он тоже производил сильное впечатление, правда, уже по другим соображениям. Один из основателей РСДРП, Александр Потресов, который в 1896 году познакомился с Гельфандом через Каутского, настаивал в союзе «Освобождение труда» на том, чтобы Гельфанд в составе русской делегации поехал на конгресс Социалистического Интернационала в Лондон. Конечно, для немецких товарищей было бы лучше, чтобы такой человек поехал в составе их делегации, но он не получил предложения с их стороны. Поэтому Гельфанд принял предложение Потресова. Последний возлагал на него большие надежды: «Я был очень высокого мнения о его теоретическом таланте и в будущем возлагал на него большие надежды, думая когда-нибудь вовлечь его в российское движение…»

Гельфанд знал и ценил еще со времени жизни в Швейцарии Розу Люксембург, родившуюся в Польше, которая, как и он, мыслила интернациональными категориями в отношении классовой идеологии. Она не принимала участия в борьбе за национальное самоопределение Польши и пренебрегала сознанием своей принадлежности к евреям в пользу интернационального ангажемента в рабочем движении.

Люксембург была для Гельфанда не только единомышленницей в борьбе, но и лояльной подругой, которая порой защищала его от нападок и была ему лично близка, особенно когда распался ее союз с одним польским приятелем.

Был еще Юлиан Мархлевский, получивший, подобно Гельфанду, образование в Швейцарии. В глазах Гельфанда он был воплощением «пылкого революционного сознания». Это могло означать готовность к обману, грабежу и покушению на убийство — цель оправдывала все средства.

Названные качества как раз не соответствуют общепринятой шкале ценностей, а, напротив, диаметрально противоположны ей. У Гельфанда и его друзей уважение вызывали те соратники по борьбе, которые отказались от буржуазного кодекса поведения на словах и на деле.  Жили, как и полагалось революционерам, вопреки общепринятым нормам, в микрокосмосе с моральным вакуумом: здесь правили другие ценности и законы, а моральная сущность добра и зла была вытеснена высшей инстанцией их идеологии.

Друзья Гельфанда придумывали для него собственные псевдонимы, начиная с «Доктора Элефанта» и заканчивая саксонским именем «Доктор Барфус». То ли из-за своей внешности, то ли из-за своей провоцирующей сущности и в первую очередь из-за своих статей в газетах, но очень скоро Гельфанд стал известен всему городу. Кроме того, провинция его не очень устраивала, потому что она на него наводила скуку, и он переехал в столицу — в  Берлин.

Там ему удалось благодаря рекомендации Каутского писать статьи для центрального органа партии газеты «Форвертс». Все более крупные газеты публиковали статьи Гельфанда. Постепенно он начал получать предложения, например прочитать доклад о голоде в России из-за неурожая в 1892 году. Точнее, Гельфанд сам позаботился об этом предложении, так как не хотел упустить возможность отобразить сей феномен со своей точки зрения. Гельфанд проанализировал эту катастрофу и сделал вывод, что, разумеется, она не случайна, а является «необходимым следствием развития капитализма в России», и диагностировал ее как «долго тянущуюся хроническую болезнь».

Крестьяне в результате освобождения от крепостного права сами попали в положение товаропроизводителей и предпринимателей, аргументировал Гельфанд. Из-за усиленного роста промышленного производства многие эмигрировали, и это стало ощутимо, кроме того, в один прекрасный день они образуют тот пролетариат, который поднимется против царя.

Гельфанд не упустил возможность изобразить мрачную картину экономического кризиса как следствие этого. Он хотел через средства массовой информации убедить иностранных инвесторов в таких прогнозах для России, чтобы, используя повод, нанести вред царскому правительству, в чем сам торжественно признался.

Прогнозируя будущее России, он сказал, что в дальнейшем, разумеется, Россия виделась ему «цветущей в капиталистическом смысле страной», которая сможет конкурировать с Америкой в гегемонии на мировом рынке, Европа же окажется между двумя фронтами глобальной экономической борьбы.

Он опять видел в прицеле рабочий класс, который, по его мнению, должен был захватить инициативу, потому что «нельзя ждать, сложа руки, когда революция свалится с неба!» Так как Гельфанд ни на секунду не сомневался в том, что даже самые яркие представители немецкой социал-демократии мечтали о такой форме перераспределения власти, он все более прямо и открыто добивался поддержки русских товарищей, которые с нетерпением ожидали в ссылке в Швейцарии. Его мечтой было, чтобы эта группа, которую он видел в авангарде ведущей революционной группы в России, получила признательность с немецкой стороны.


Анатомия революционера

Органы прусского министерства внутренних дел уже начали проявлять обеспокоенность. Бунтовской дух казался им опасным. Они провели у Гельфанда обыск, в результате чего он был арестован и выслан из Пруссии. Об этом было проинформировано русское Министерство внутренних дел, которое в свою очередь передало информацию на пограничные полицейские посты и в губернии.

То, что обмен информацией был так хорошо налажен, было традицией третьего отдела прусской политической полиции. Уже в посленаполеоновские времена русские агенты разыскивали подозрительные «гнезда» радикальных русских оппозиционеров в Берлине и все, до последнего уголка, места сбора студентов, где только могли учуять политических врагов своей страны. Эта совместная прусско-русская работа секретных служб в середине XIX века была систематизирована шефом полиции, который был вынужден уйти на пенсию из-за своей, отчаянной деятельности. Он стал частным детективом и в этом качестве скрывал свои прежние заслуги Например, в 1851 году он разоблачил тогда еще конспиративную деятельность Карла Маркса и Фридриха Энгельса в Коммунистическом союзе в Германии, Франции и Англии, и оба господина предстали перед судом, правда, его методы были не совсем чистыми. Но его звездный час пробил, когда он поймал шантажиста царского посланника в Берлине. Так родилась постоянная немецкая агентурная служба, защищающая интересы царской тайной полиции. Официальное поручение прусским органам предполагало непрерывное наблюдение за политическими эмигрантами. Это не удивительно, ведь оба государства были связаны друг с другом одной системой монархии и родственными узами их королей. Взаимное доверие подчеркивалось также и тем, что при дворе каждого из этих государств обязательно присутствовал военный адъютант другой страны.

Гельфанд был вынужден сразу же покинуть Берлин и начать кочевую жизнь в Дрездене, Лейпциге, Штутгарте и Мюнхене. Во всех путешествиях его сопровождала жена Татьяна, с которой они вместе жили еще в Цюрихе и на которой Гельфанд в конце концов женился. Но это обстоятельство, казалось, ничего не значило для Гельфанда, он везде заводил интрижку с другими женщинами, как будто забыв о своем семейном статусе.

Во избежание арестов в будущем Гельфанд подумывал поехать в Вену, возможно, там будет легче получить вид на жительство. Там он мог бы писать для газеты Виктора Адлера «Винер Арбайтерцайтунг», чья симпатия и готовность помочь революционным эмигрантам была известна. Гельфанд обратился к Каутскому как к посреднику. Тот пошел навстречу своему товарищу и написал письмо Виктору Адлеру:

«Дорогой Виктор!

Тут один русский, доктор Гельфанд, который (…) Живет в Германии, очень толковый парень (…) Он следил за развитием отношений в Германии и хорошо разбирается в них (…) Он живет в Штутгарте, потому что из Берлина его выслали. Больше всего он бы хотел натурализоваться в Австрии, чтобы открыто принять участие в движении. В Германии из-за его высылки о натурализации не может быть и речи. В его лице партия приобретет выдающуюся, основательно обученную силу. Как ты считаешь, возможно ли там натурализоваться?»

Но Адлер не мог помочь Гельфанду, и тот какое-то время еще находился под защитой Каутского, который продолжал предоставлять ему трибуну газеты «Нойе Цайт» для публицистических нападок.

Все это не осталось втайне от русских органов. В полицейском отчете от 4 июля 1894 года шефу жандармерии киевской губернии сообщается о деятельности Гельфанда и его окружения:

«Шестого июля на пограничном посту Александрово при возвращении из-за границы был задержан Александр Соломонович Розеншейн, объявленный в розыск седьмого апреля 1893 года. На него в полицейском отделе имеется следующая информация:

16 февраля 1893 года в Берлине местной полицией были задержаны 13 русских граждан, по большей части студенты химии, философии, агрономии, медицины и технологии, а также доктор экономических наук Цюрихского университета Израиль Гельфанд вместе с женой, затем студенты агрономии (…)

Поводом для их задержания стало то обстоятельство, что эти персоны посещали местные анархистские и социал-демократические заседания, читали социал-демократические издания «Форвертс» и «Социалист» и на собраниях выступали с докладами, будоражащими массы. На одном из таких собраний Конон Раппопорт заявил социал-демократам, что все они трусы, потому что они никогда не смогли бы бросить бомбы; было установлено, что задержанные контрабандно перевозили в Россию запрещенные книги, устраивали тайные встречи, состояли в контакте со своими единомышленниками в Париже, Цюрихе, Берлине, Базеле, Брюсселе и Лондоне, а недавно привезли в Вильнюс агитационные материалы против господствующего государственного и общественного строя в России.

Полтора года назад этот кружок создал в Берлине общество «Наука и жизнь», которое издавало периодику и устраивало собрания у Роланда Залера на Эльзассенштрассе и в других квартирах определенных личностей. Одно из заданий этого общества состояло в вербовке приезжающих в Берлин русских, преимущественно евреев недовольных современным положением в России, и вовлечении их в свою сеть.

По достоверным источникам берлинской полиции, контрабанда запрещенных печатных изданий в Россию производилась вышеупомянутыми лицами через эмиссаров, которые от одного до трех раз в месяц приезжали из России в Берлин и через один-два дня пребывания у своих друзей опять возвращались в Россию. Эти эмиссары обычно останавливались у Самуила Пескина, который был одним из предводителей этого тайного русского общества в Берлине. Он создал в Вильнюсе, городе, где он родился, коммунистический кружок».

Далее отчет отображает деятельность других, задержанных во время обыска на квартире; некоторые из них получили только предупреждение, а восемь человек, среди них и Гельфанд, были высланы; в заключение отчета — прошение о задержании тех, кто занимается революционной деятельностью на русской территории.

Это был как раз тот момент, когда Гельфанд стал настолько осторожным, что решил больше не выступать против господствующего порядка со своими яркими статьями под таким броским псевдонимом, как «Unus». Он выдумал себе имя, умышленно контрастирующее с его внешностью, которое отныне должно было стать его alter ego: Парвус (малыш) — Александр Парвус. Отныне он хотел иметь это имя и никакое другое.


Enfant terrible Парвус

Начался период, когда он, Парвус, своими спорами разжигал внутрипартийные скандалы, не будучи ни агрессором, ни жертвой. Повод, казалось, при этом играл второстепенную роль и был не больше, чем предлог для дальнейшей спровоцированной атаки, которая каждый раз по силе должна была превосходить предыдущую.

Так, например, по случаю выборов в прусский ландтаг он выступил (тогда еще как «Unus») за то, чтобы социал-демократы, как предложил их предводитель в ссылке Эдуард Бернштейн, отказались, наконец, от традиционного бойкота и приняли участие в выборах. Его аргумент: воздержание от голосования не является принципом социалистической классовой борьбы. Это стало причиной переполоха в традиционно иначе думающей и действующей партии. Немного позже, уже как Парвус, Гельфанд выступил в прямо противоположном направлении, когда надо было подлить масла в огонь в споре за позицию социалистической партии в баварском ландтаге. Она одобрила бюджет правительства, что в глазах Гельфанда было политическим преступлением, это означало одобрение господствующего политического порядка, потому что он поддерживался именно на эти средства. Отклонение бюджета, напротив, было бы «сильнейшим политическим средством борьбы оппозиции…»

Это выступление вызвало интерес к Парвусу у главного редактора «Лейпцигер Фольксцайтунг», и он предложил Гельфанду постоянное место редактора. Но его деструктивный темперамент нуждался в большем удовлетворении, чем в потребности постоянного месячного заработка.

В другой раз его классово-ненавистническая позиция по отношению к крестьянскому сословию привела к конфликту. В то время обсуждалась позиция немецкой социал-демократии по отношению к этому сословию. Во всех партийных газетах поднимались актуальные внутриполитические вопросы — и хорошие аргументы ведущих публицистов вдохновляли социалистических депутатов.

В то время как издатель газеты, интересующей Парвуса, выступал за поддержку по защите мелких крестьян со стороны социалистической партии, сам Парвус боролся против компромисса в этом плане внутри партии. Его он полемически приравнивал к одобрению существующего строя и тем самым к задаче «социал-революционной борьбы». Таким образом, партия потерпела бы поражение, так как «не реформы, а социальная революция является ее целью», со всей уверенностью заявил Парвус.

Этот безграничный фанатизм надоел главному редактору Парвус был уволен. Его заманил к себе шеф газеты «Зексише Арбайтерцайтунг», который хотел поднять тираж своей вялой газеты, вдохнув в нее струю свежего воздуха. Парвус согласился. Так как прежний руководитель редакции покинул Лейпциг, Парвус смог занять его место и привлечь к редакционной работе своего друга, Юлиана Мархлевского-Карского. Кроме того, у него теперь появилась возможность публиковать статьи и других авторов, как, например, близкой ему Розы Люксембург.

Постоянная смена мест жительства и работы Парвуса затрудняла задачи русской разведки, которая, затаив дыхание, следила за ним издалека. Следующий внутренний отчет охранки от 17.08.1897 года, в котором в хронологической последовательности отслеживаются все прошлые годы жизни Гельфанда, явно слишком отстает от реальности. В сильно разбухшей папке «Гельфонд» — это прежняя манера написания его фамилии — зафиксировано: «Задержанный органами жандармерии санкт-петербургской губернии по подозрению в причастности к революционным кружкам за границей Давид Натанов Барад сообщил 2–3 июля следующую информацию для протокола:

«Гельфонд проживал со своей супругой Татьяной Берман с января 1887 года по август того же года в Цюрихе; затем он поехал в Россию и в декабре 1887 года вернулся обратно в Цюрих, где проживал до октября 1888 года. Он был противником народников, симпатизировал Плехановскому окружению, кроме того, он организовал литературный фонд, самостоятельно разработав его устав.

Помимо этого, он входил в группу (Ганелин, Слепцова и др.), которая выпускала анкету и распространяла ее в кругу русских, чтобы выявить господствующие направления в кружках.

Из Цюриха Гельфонд переехал в Базель, где он получил степень доктора юридических наук. В настоящее время он, по слухам, находится в Штутгарте, где работает в рабочем секретариате…»

Таким образом, русская разведслужба отстала от реальности на три города. Парвус уже давно был шефом одной из газет в Дрездене.

Самостоятельность позволила Парвусу развить и свои деловые качества. Он финансировал за счет профсоюзных и спонсорских пожертвований собственную типографию, которая хорошо поддерживала газету материально. Казалось, что с развитием коммерческого инстинкта его журналистский талант начал погибать. После довольно короткого периода оживления общественного интереса все меньше и меньше читателей могли следить за длинными теоретическими рассуждениями и проявлять интерес к газете, необходимый для ее длительного успеха.

На помощь пришла никогда не ослабевающая агрессивная энергия Парвуса. Когда начали распространяться слухи о пересмотре избирательного права, Парвус стал откровенно агитировать за революцию посредством «массовой пролетарской забастовки». Такая управляемая дезорганизующая забастовка должна была остановить государственную машину, парализовав в стране передвижение и связь.

Европейскому социализму не позволительно пассивно дожидаться гибели капитализма, напротив, нужно брать штурмом один бастион капитализма за другим. Профсоюзы при этом должны рассматриваться как боевые пролетарские организации, поддерживающие политическую деятельность партии.

Если раньше такая забастовка могла служить всего лишь протестом, направленным на сохранение права рабочих контролировать производство, наподобие «Тактики отчаяния», как поэтически сформулировал Жан Жорес, то Парвус уже хотел рассматривать ее в качестве средства к достижению цели революции. Он пояснил, что произошедший в результате этого паралич государства вынудит партию раскрыть свои карты, то есть перейти к открытой борьбе за государственную власть.

Внутри редакции эта теория Парвуса оспаривалась, а разногласия выражались не только словами, но и кулаками. Когда же Парвус напал на почитаемого немецкой партией в далекой ссылке марксиста Бернштейна, который отважился выразить сомнение в предстоящем крахе капитализма, за что получил поддержку немецких товарищей, словесная битва подошла к финалу. А когда до Парвуса долетели слова «еще не хватало, чтобы партийный съезд торжественно провозгласил своей целью социальную революцию», он дал волю всему накопившемуся у него агрессивному потенциалу, после чего почти все члены партии стали его врагами.

Немного меньшее сопротивление Парвус вызвал, выступив с анализом международного экономического положения и вытекающим из этого прогнозом на будущее — по его мнению, созданы предпосылки кризиса капитализма. Он придерживался точки зрения, что экономика в конце XIX столетия вышла за границы национального государства. Только свободная торговля при ликвидации национальных границ могла предоставить государству шанс на выживание; но этому препятствовал крупный капитал. Поэтому предстоящий кризис капитализма должен иметь форму политических и военных разногласий, которыми должен воспользоваться рабочий класс.

Из-за последних публикаций на эту тему саксонские власти выдворили Парвуса и Мархлевского-Карского. Пребывание в княжестве Гера было не больше коротких гастролей. Для выбора у Парвуса оставалось не так много мест: можно было попытаться устроиться в Баварии. Там ему удалось, разумеется с помощью друга, раздобыть вид на жительство. Новое столетие он встретил в Мюнхене.

На примере своей личной жизни Парвус доказал, что никакое личное событие, а у него в это время родился сын, не могло уменьшить его боевого революционного духа. Своему сыну Парвус дал имя Лазар, или по-немецки Лазарус, как звали его собственного отца, позднее, Да, ему дали еще одно имя, Евгений, которое в семейном кругу превратилось просто в Женю. Позже, когда Парвус оставит жену и ребенка, сын возьмет фамилию своей матери — Гнедин; о нем еще будет рассказано дальше. В объявлении о рождении сына, написанном Парвусом, просматривается мало сентиментальности, но зато оно проникнуто воинственным духом. Воинственным — ведь его только что изгнали из Саксонии, и одновременно с этим он потерял место главного редактора в Лейпцигской рабочей газете. Его преемнице Розе Люксембург было поручено опубликовать объявление 1 декабря 1898 года:

«Мы сообщаем товарищам по партии о рождении крепкого, жизнестойкого врага государства. Наш сын появился на свет 29 ноября в Дрездене. Хотя он и родился на немецкой земле, у него нет родины. Как и мы, он обречен на высылку, иначе Саксонии может угрожать опасность: ведь мы — враги правящих в этом государстве капиталистических эксплуататоров. Но мы знаем, что тесные духовные и политические узы связывают нас с эксплуатируемым пролетариатом Саксонии. Мы воспитаем своего ребенка борцом в армии социалистов-революционеров. В борьбе за освобождение рабочего класса от капиталистического ига он завоюет для себя и отечество. Парвус и супруга».

Парвус уделял мало внимания личной жизни, он чувствовал свое призвание в большем, чем в привязанности к семье. Не успела еще закончиться одна публицистическая дискуссия, как тут же созревала возможность развернуть новую полемику, будоражащую мирное бытие немецкой социал-демократии, что давало Парвусу новый повод для нападок и протестов.

Так в конце столетия социалистам выпал шанс стать второй по силе партией в Баварском ландтаге и выдвинуть вице-президента. Исходя из принципиальных основ партии, это можно было бы истолковать как неприемлемый союз с классовым врагом. Если несколько лет назад Парвус призывал голосовать против принятия бюжета (как бойкот противника партии), то на этот наоборот, он яростно выступал против бескомпромиссности своих товарищей, — все-таки сейчас речь шла о праве политического голоса. «Что имеет значение, так это власть и возможность ее осуществлять», — аргументировал он, раздув дискуссию не только по этому вопросу, но и по поводу своей персоны, подвергнув сомнению собственную славу радикала.

С этим «литературным драчуном», как его называли, почти никто больше не хотел иметь дело. Как хорошо — кое-кто из немецких товарищей мог теперь вздохнуть с облегчением, — что они не уступили его попытке получить мандат немецкой партии и всегда были против этого. Даже газета Каутского «Нойе Цайт» после всех этих событий и конфликтов в период до 1906 года не напечатала больше ни строчки, написанной Парвусом, Enfant terrible.

Но вновь обрушившийся на Россию голод вынудил Парвуса отказаться от полемики и предопределил для него новый источник доходов. Эта тема опять давала ему повод для агитационной работы и проведения антирусской провокационной кампании. Получив финансовую поддержку на длительное многомесячное путешествие одного состоятельного друга-единомышленника из Мюнхена, аванс от социалистического издательства за свои путевые заметки и новый паспорт на имя чешского гражданина, Парвус отправился в те районы, которые постиг неурожай, разумеется, не только в эти, но и в другие места, где были действующие марксистские кружки.

Парвус не собирался, как предполагалось, объективно освещать события и обстоятельства, а использовал их с целью пропаганды. Он опять объяснял причины аграрного кризиса, как и в 1892 году, капиталистическим развитием. Он вновь воспользовался случаем с такой тревогой изобразить общее положение дел в России, что вскоре после презентации России на международной выставке в Париже и визита царя в Париж 1896 году французские инвесторы были испуганы, а парижской биржи возникли сомнения по отношению к России.

Этим Парвус хотел нанести стране, находящейся в нищете, и царскому правительству коммерческий и политический урон. В действительности Россия находилась на стадии процветания, построила в течение нескольких лет Транссибирскую магистраль длиной в почти десять тысяч километров и после политической размолвки с Германией привлекала преимущественно французских инвесторов.

Одновременно с целью проведения дискредитирующей кампании Парвус за четыре месяца своей поездки преследовал и еще одну цель: используя многочисленные встречи со своими товарищами по разуму, он вынашивал идею создания газеты, которая могла бы издаваться в Германии, но была бы предназначена для России. Она стала бы связующим звеном между русскими революционерами за границей и в России. Финансировать ее должны были оппозиционно настроенные круги на юге России и в Баку.


Парвус — Ленин — Троцкий

Здесь интересы Парвуса и его собеседников скрестились с намерениями группы, окружающей Ленина: Потресов, Мартов, живущий в Швейцарии основатель РСДРП Плеханов, Аксельрод и Вера Засулич. Ленин, находящийся в Сибири в политической ссылке, знал Парвуса по материалам газет на эту тему. Он просил свою маму пересылать ему в Сибирь газеты, в которых Парвус разражался революционными тирадами, Ленин их с жадностью прочитывал. Так, например, в письме к матери от 11.09.1899 года он попросил выслать ему номера газеты «Зексише Арбайтерцайтунг» за 1898 год.

В этих статьях Парвус обозвал теоретика Бернштейна и его окружение «ревизионистами», что стало одной из причин изгнания его из газеты. Ленин опубликовал восторженные рецензии на серию статей Парвуса о «Мировом рынке и кризисе экономики» в газете «Начало» под псевдонимом «Ильин». Однако Парвус и Ленин еще не были лично знакомы.

Ленин намеревался сделать издаваемую совместно с Парвусом газету народной в отличие от других партийных газет, являвшихся теоретическим органом партии. Она должна была привлекать профессиональных революционеров и «внушать им как авангарду пролетариата русского рабочего класса волю к революционному перевороту извне». Ведь «пролетарские массы» были в лучшем случае в состоянии развивать профессиональное мышление, но не были подготовлены к политической борьбе с целью захвата власти. Это печальное открытие не давало Ленину покоя, и он пытался поэтапно искать ответ на вопрос «Что делать?».

Откровенно говоря, Парвус придерживался противоположного мнения. Он не верил в маленькую революционную элиту, которая однажды начнет совершать подвиги и которую нужно привлекать к борьбе, он думал о массовой партии и был убежден, что русская интеллигенция уже сыграла свою роль в рабочем движении, потому что русские рабочие в состоянии самостоятельно думать и организовывать себя… Парвус также выступал против централизации партии сверху.

Газете дали название «Искра», заимствовав его из написанных Пушкину стихов поэта Одоевского, осужденного в 1825 году за участие в декабристском восстании: «Из искры возгорится пламя». Ежемесячная газета (вскоре она стала выходить 2 раза в месяц) впервые вышла в свет в конце 1900 — начале 1901 года, как раз через несколько месяцев после того, как Ленин и его жена Надежда Крупская проделали путь из Сибири через Санкт-Петербург в Европу, остановившись в Женеве у Мартова.

Газета, по распоряжению Парвуса, печаталась в Лейпциге, а редакцию он организовал в Мюнхене, в своей квартире в Швабинге. Соблюдая конспирацию, он подписывал свои статьи псевдонимом «Молотов» (от русск. «молот». — Авт.).

На случай возможных домашних обысков у Парвуса было технически все продумано: одним движением руки он мог каждый раз уничтожать матрицу с текстами. Шестое чувство подсказывало ему это, потому что шеф Русской службы внешней разведки в Берлине А. Хартинг, он же Хекельманн, вскоре сообщил охранке, что «известный агитатор Парвус» является главным редактором издаваемой в Мюнхене газеты «Искра». Кроме того, Ленин, благодаря налаженным для него Парвусом связям, в те годы издавал в Штутгарте газету «Заря», в которой Парвус тоже работал и поддерживал Ленина.

Для «Искры» писали многие политические эмигранты в Германии и Швейцарии, среди них Плеханов, Аксельрод, Вера Засулич, которая в свое время стала известной из-за убийства русского генерала, завоевав славу террористки, и полька Роза Люксембург. Свои статьи присылали Потресов, брат Ленина Дмитрий Ульянов, Калинин, Бабушкин, Гусев, Литвинов, Стасова, а позднее и Троцкий.

«Искра» была больше, чем просто партийная газета. Она стала зеркалом их умов, была призвана служить средством координации действия русских революционеров в Западной и Восточной Европе и демаскировки «ревизионистов», как называли ищущих компромисса членов партии. Вскоре газета «Искра» стала не только генератором движения в России, приведенного в действие эмигрантами, но и генератором развития самой Российской рабочей партии.

Но, как и следовало ожидать, ее руководители вскоре поссорились, и партийная газета, разумеется, сообщила о происшедшем на конгрессах в Брюсселе и Лондоне в 1903 году разделении партии на умеренное крыло меньшевиков и радикальное — большевиков. Ближайшее окружение Ленина разделилось на два лагеря. Плеханов противился эксклюзивному характеру революционной «элиты», а также диктату, насаждаемому Лениным в движении и концепции газеты.

Парвус в очередной раз проявил мастерство конспирации и организации. Газета стала выходить на особенно тонкой бумаге и печататься мелким шрифтом, чтобы облегчить ее контрабандную перевозку через российскую границу. Через отлаженную контактную сеть даже изъятые номера газеты могли быть быстро перепечатаны в Одессе с помощью старого посредника Леонида Красина, а оттуда они уже легко достигали своей целевой аудитории. Если же изымалось все перевозимое издание, то оно могло быть быстро переиздано в подготовленной для этого типографии в Баку. Редакция газеты путешествовала с места на место, испытывая на себе переменное влияние различных умов, — из Германии (Мюнхен, Штутгарт) в Швейцарию, затем в Лондон (что означало усиление большевистского воздействия), затем она снова обосновалась в Женеве. Это осуществлялось на средства умеренных сил партии и Троцкого, который не входил ни в один из лагерей, равно как и в «Бунд», однако организовывал профсоюзные землячества.

В конечном счете Ленин одержал победу. Он исключил из редакционного комитета Аксельрода и Засулич. Его авторитарному стилю Троцкий и Мартов объявили бойкот, перестав писать в издание. Плеханову удалось снова завоевать их. Тогда Ленин потерял газету. Газета «Искра» еще не погасла, но уже мерцала слабым революционным огоньком в весьма умеренном социалистическом духе. Парвус не мог больше спокойно смотреть на это, и с 1903 года, года раскола партии на два крыла, он вместе с Розой Люксембург пустил в ход свое острое слово: пора, мол, положить этому конец, потому что внутрипартийные разногласия должны подчиняться только цели единения революционеров во всем мире, а также способствовать разжиганию революционной активности масс.

Троцкий расценил это как беспринципность. Он сформулировал свое мнение в «Открытом письме «Искры». Затем он из-за Плеханова отказался быть членом редакции до тех пор, пока события в России не откроют новую страницу этой газеты.

В те годы Парвус впервые лично познакомился с Лениным. Когда он прибыл в Западную Европу (1900 г.) с болгарским паспортом, он поселился в Мюнхене, сняв квартиру рядом с квартирой Ленина в Швабинге. Здесь он встретился с Лениным и его женой, Надеждой Крупской, а также с Розой Люксембург. Ленин был на три года младше Парвуса, восхищался его блестящим, образованным умом и агрессивным революционным темпераментом.

В годы с 1900-го по 1905-й мнения их разделились, ели для Ленина и речи не могло быть о каких-то компромиссах, то Парвус, напротив, пытался преодолеть раскол и разногласия русских революционеров, сам он никогда не состоял в этой партии и не хотел ограничивать себя рамками никаких партийных категорий. В конечном счете важным было только одно: придать движению максимум силы.

С этой целью он попробовал установить связь между немецкими социал-демократами и русскими революционерами, успех был не велик. Все же ему удалось получить финансовую поддержку для газеты «Искра» у немецких и австрийских товарищей.

Парвус довольствовался публицистической работой в направлении вовлечения в борьбу «революционно подготовленного пролетариата» России.

Еще он проводил агитационную работу среди русских и восточноевропейских студентов Мюнхенского университета, издавал пропагандистские брошюры и организовывал манифестации солидарности с якобы жаждущим революции русским рабочим классом. Было только вопросом времени, чтобы мюнхенские службы безопасности обратили на это внимание. Полицейский отчет дает разъяснения обо всем, что было известно о Парвусе:

«Гельфанд состоит в тесном контакте с учащимися здесь русскими, а также с русскими и польскими студенческими объединениями; его стремления совпадают с тенденциями этих объединений, что очень сомнительно. Он и Мархлевский пользуются в этих кругах признанием и влиянием. Здесь особенно интенсивно проходят общественные манифестации солидарности с революционной борьбой в России. С социалистической стороны не упускается никакая возможность, чтобы подчеркнуть тождественность интересов.

Благодаря последовательной пропаганде Гельфанда без сомнения существует опасность, что в общем и целом социал-демократия продвинется с помощью анархо-социалистического движения и добьется признания с помощью зарубежных революционных элементов, а местные рабочие праздники, ранее носившие мирный характер, переживут опасные изменения…»

Для Парвуса это все же не представляло непосредственной опасности. Газета больше не находилась в Мюнхене, а Ленин опять незаметно улизнул. После раскола русской рабочей партии между Парвусом и Лениным возникли полемические отношения. Противники большевистского вождя использовали Парвуса и его острое перо для своих нападок. Потресов пишет в письме Аксельроду: «Натравить Парвуса на Ленина, чтобы уничтожить его». В своем «Ответе Ленину: Чем мы друг от друга отличаемся» Парвус упрекает Ленина в том, что он хочет «опекать пролетариат партийным уставом, вместо того чтобы заставить массы думать и действовать самостоятельно».

Когда Парвус писал эти строчки, он уже давно нашел достойную замену Ленину в своем интеллектуальном и редакционном окружении: Лев Троцкий, урожденный Лев Давидович Бронштейн. Революционер был на 12 лет моложе Парвуса, начитан и отличался еще более агрессивным темпераментом и острым языком, чем он. Как и Парвус, он в 1904 году был введен в заблуждение съездом РСДРП, скандал на котором отразился на страницах «Искры», и приехал из Лондона к Парвусу в Мюнхен. Однако бледный интеллигентный молодой человек в очках без оправы и с роскошной шевелюрой, всего двадцати пяти лет от роду, имел со своим хозяином даже больше сходства, чем революционные цели и их теоретическая основа. Их объединяло также определенное сходство в биографиях. Лев Троцкий (Лев Давидович Бронштейн) родился в 1879 году в семье зажиточного еврейского землевладельца в Херсонской губернии на юге Украины. Уже в девятилетием возрасте он приехал в Одессу, где жил у своего родственника, либерального еврейского издателя.

После окончания гимназии он попал в круг еврейских социалистов, увлекался трудами Карла Маркса и выступал агитатором в местных профсоюзах, пока не был арестован. О склонности к иронии тогда всего лишь Двадцатилетнего юноши свидетельствует то, что он присвоил себе в качестве псевдонима имя своего польского тюремщика — Троцкий. Он был переведен в Москву после чего приговорен к четырем годам ссылки.

После оглашения приговора он попросил, чтобы к нему привели раввина, который должен был обвенчать его с осужденной за агитацию соратницей по борьбе. Приехав в Сибирь, Троцкий стал отцом, у него родилась дочь. Так же, как и Ленин в месте ссылки — Шушенском, он мог там свободно передвигаться и беспрепятственно изучать марксистские труды, читать запрещенные книги и даже писать статьи для одной иркутской газеты. Вскоре ему стало известно о других коммунистах, таких как Ленин, и он стал с ним переписываться, пока не воспользовался предложением Ленина переехать из Сибири за границу с помощью друзей.

Он оставил в Сибири жену и ребенка и в 1902–1903 году поехал в Вену, где наряду с другими коммунистами встретил поддержку социал-демократа Виктора Адлера. Непродолжительного наблюдения за культурной жизнью этого города ему было достаточно, чтобы в острых критических статьях выступить с разоблачительным анализом, с его точки зрения, декадентской духовной жизни Вены. Что касалось политической жизни, то к австрийской социал-демократии он относился с неодобрением, если не с презрением. Он обычно говорил о «касте мандаринов самовлюбленных партийных вождей», «которые рассыпаются громкими словами, но не претворяют их в жизнь, а за кулисами объединяются с политическими противниками, будь то буржуазия или аристократия».

Покинув Вену, Троцкий направился в Цюрих, остановившись у Павла Аксельрода, который переправил его дальше, в Париж и Лондон, где он в доме № 30 на Холфорд-сквер в Кингз-Кросс впервые встретился с Лениным. Одновременно с написанием статей для «Искры» он читал марксистские лекции в еврейском квартале Уайтчепел. Что касается личной жизни, то он жил вместе с новой супругой, украинкой Натальей Седовой, которая родила ему двоих сыновей.

Если Ленин ценил в Троцком его революционный подъем, а также опыт работы в революционном подполье и знание политической сцены, которое тоже могло пригодиться, то Троцкий, до сих пор восхищавшийся Лениным издалека, был разочарован в нем. Его поведение на партийном съезде, холодная, рациональная суть, в которой был только расчет и ни искры страсти за дело, все это отталкивало Троцкого.

На этом «съезде раскола» Парвус стоял над партийной дискуссией, Троцкий же оказался между фронтами меньшевиков и большевиков. Естественно, что он после этого устремился поближе к теоретику, который остался для него единственным эталоном. О том, как он тогда воспринял Парвуса, он позднее написал в своих автобиографических заметках:

«Парвус был выдающейся личностью среди марксистов, в совершенстве владел марксистской методикой, обладал прозорливостью, был в курсе важнейших событий, происходящих на мировой арене; все это вместе с дерзостью мышления и мужским стилем делало его выдающимся публицистом. Его работы разъяснили мне вопросы социальной революции и приблизили захват власти пролетариатом от астрономической конечной цели к практической задаче нашего времени».

Когда Троцкий с женой поселился у Парвуса, тот уже явно достиг значительного материального благосостояния. В его просторной квартире в Мюнхене—Швабинге кроме него еще проживали жена, сын и приехавшая из Одессы мама.

Этих благоприятных экономических условий Парвус добился благодаря одной зажигательной идее: получив лицензию на издание русских авторов, он организовал эксклюзивную продажу этих произведений в страны Западной Европы. К этому времени Россия еще не состояла в Бернской Международной конвенции 1886 года по авторскому праву, поэтому русские писатели за свои публикации или театральные постановки за рубежом не получали никакой прибыли. Эту нишу на рынке использовал Парвус с помощью своего друга Юлиана Мархлевского-Карского. Мархлевский взял кредит под создание издательства и сам принимал участие в предприятии, названным Парвусом «Издательство русской и скандинавской литературы». Кроме того, Парвус издавал журнал «Международная политика».

При этом он не упускал из вида и своей политической цели. Например, в качестве первого писателя, которого он хотел представить на Западе, он выбрал не кого-нибудь, а первого пролетарского писателя России, Максима Пешкова, то есть Горького, с которым познакомился в Севастополе во время поездки по охваченным голодом областям России. Он заключил с ним договор, по которому прибыль распределялась по двадцать процентов издательству и Горькому, а остальные шестьдесят процентов должны были отправляться в партийную кассу большевиков.

Уже через год Парвус имел огромный финансовый успех от Горьковской пьесы «На дне». Только в Берлине пьеса давалась больше пятисот раз, прежде чем попала на провинциальную сцену. На Парвуса пролился настоящий золотой дождь, который позволил ему предаться удовольствиям со всей свойственной ему страстью и забыть обо всех текущих обязанностях во время своих длительных поездок в Италию и Францию. Когда вырученная прибыль полностью исчезла, Парвус ликвидировал издательство. Мархлевский-Карский оказался не только у разбитого корыта совместного бизнеса и личной дружбы, но и на обломках предприятия, с потерей которого он должен был справиться один, потому что поручился за это.

Но, как и для Троцкого, для Парвуса на первом месте стояла разведывательная работа по подготовке к революции в России. Обоих занимал вопрос, нужно ли ограничиться свержением царского режима, то есть борьбой за буржуазные свободы и права, как в Европе с 1848 года, или нужно пойти дальше — к социалистической революции, когда власть перейдет к другому классу.

Троцкий находил убедительными выстроенные в систему и оформленные в общий план теории Парвуса. Из известного тезиса, что капитализм развился в глобальную систему, следовало, что и социалистическая классовая борьба должна перешагнуть через национальные границы. Такие ценности, как Родина и нация, должны остаться за пределами классовой борьбы. В его глазах они были ничем, кроме сентиментальных понятий, без которых революционер, желающий изменить общество, ничего бы не потерял.

Троцкий также поверил доводу, что массовая забастовка рабочего класса является не только средством давления профсоюзов, но и инструментом наступательной тактики и эффективнейшим оружием организованного пролетариата вообще.

Из этого он сделал вывод: революция могла бы быть совершена в результате организованной массовой забастовки, а ее результат может обеспечить равноправие пролетариата. Возможность для такого переворота Парвус усматривал в предстоящей «империалистической войне», очевидно, исходя из марксистского положения о войне, как о «локомотиве мировой истории». Такая война, вне сомнения, вспыхнет в соответствии с промышленными циклами мирового рынка и взорвет социальную «пороховую бочку» в Европе и России. Побуждающими моментами должны стать не противоречия между национальными государствами, а «степень зрелости капитализма и его начинающаяся борьба за еще не капиталистические части мирового рынка». На примере колониализма в Африке, Индии, Китае и конкуренции за еще не открытые сырьевые источники Парвус продемонстрировал Троцкому антагонизмы, которые, по его мнению, «неизбежно приведут к мировой войне».

В результате оба революционера начали размышлять о вопросах буржуазии. Так как либеральная буржуазия хотела свергнуть царизм, в чем Парвус не сомневался, на начальной стадии пролетариат должен ей служить. Когда этот первый шаг будет сделан, тогда пролетариат Должен будет принимать меры как против буржуазии, так и против остатков самодержавия и захватить власть. Крестьян в этой шахматной игре Парвус отодвинул в сторону.

Троцкий, напротив, выразил сомнение, нужно ли здесь использовать буржуазию. Едины Парвус и Троцкий были в том, что в конце надо действовать против абсолютизма и либерализма. Нельзя застыть на стадии «освобожденной буржуазии», как это случилось в Европе после 1848 года. Социалистические организации должны пронизать государство во всех областях. В итоге движение должно распространиться из России по всему миру — то, что Парвус вслед за Марксом назвал «перманентной революцией».

В то время как Парвус ломал голову над теорией и тактикой революции, а Троцкий о ее практическом осуществлении, в начале 1904 года произошло событие, которое, казалось, приблизило их к цели: Япония напала на русский опорный пункт Порт Артур, а это означало начало войны.

То, что в далеком Санкт-Петербурге царь узнал из телеграммы, сделало его мертвенно-бледным, а для Парвуса и Троцкого стало поводом для необузданной радости. Мысль о том, что создавшуюся в результате войны с Японией ситуацию в России нужно использовать для претворения в жизнь революционной программы, окрыляла фантазию революционеров.

«Искра» предоставляла им идеальную возможность распространять свои воззвания в тех областях, где были надежные агитаторы, вдохновленные этой работой. В трех подряд номерах газеты за 1904 год Парвус изложил свои мысли, начав с мрачных прогнозов:

«Русско-японская война — это кровавая заря великих событий, которые нам обязательно предстоят (…) Европейское равновесие с этой войной окончательно уничтожено, наступает новый промышленный цикл (…) Мы переступили порог новой военной эпохи капиталистического империализма…»

Настраивая против царя, Парвус великодушно игнорировал то обстоятельство, что это именно Япония внезапно развязала войну против России:

«Царизм нуждался в этой войне, чтобы снять напряжение внутри страны с помощью внешних побед (…) Но, как всегда, должна наступить развязка — история похоронит обломки самодержавия под собой, и только революция в состоянии действительно обновить страну…»

В конце своего подробного анализа Парвус увидел свет на горизонте: «После войны русский пролетариат станет авангардом социалистической революции…»

Парвус пытался с помощью будоражащих воззваний в «Искре» в ближайшие месяцы собрать своих соотечественников в единый фронт действий всех социалистических групп, при этом он не уставал напоминать им: «Массовая забастовка — самое эффективное оружие пролетариата и сестра революции!»

В то время как Парвус занимался политическим аспектом пролетарской революции, Троцкий дополнял его статьи своими представлениями о практической организации переворота и борьбы за власть. Через полгода он оставил Парвуса и Мюнхен и писал свои следующие статьи для газеты из Женевы.


Великая генеральная репетиция

Война с Японией протекала неблагоприятно для России. Ее слабым местом был устаревший флот, который не мог конкурировать с современным японским. Позже выяснилось, что от американских кругов через финансового магната Якова Шиффа в Японию отправлялись средства, чтобы ослабить Россию и с этой стороны.

Армия, флот и мирное население в тылу были деморализованы, еще предстояла кровопролитная битва на суше, что подготовило идеальную почву для агитации. Сформированная в 1902 году партия социал-революционеров отправила по плану Парвуса агитаторов в те индустриальные центры и портовые города, в которых могли возникнуть рабочие беспорядки в Баку, Ростов, Тифлис, Киев и Одессу; в этих городах существовали основные революционные кружки. В начале лета 1904 года броненосец «Потемкин» с бунтующим экипажем вошел в Одессу. Николай II сделал 25 июня 1904 года следующую запись в своем дневнике:

«Получил потрясающее сообщение из Одессы, что экипаж только что прибывшего броненосца «Князь Потемкин-Таврический» поднял восстание, офицеры убиты, а командование кораблем перешло к экипажу; существует опасность, что беспорядки начнутся и в городе…»

Неудивительно, что этот результат отлично проведенной агитационной работы позже получил славу предвестника революционного восстания и стал предметом, одноименного пропагандистского фильма Сергея Эйзенштейна. Начались и крестьянские беспорядки. Со сторонниками царского режима, которые хотели восстановить порядок, агитаторы не миндальничали: когда адъютант царя, генерал Сахаров, был у губернатора южно-русского города Саратова, в местности, где проходили волнения, к нему обратилась женщина с рекомендательным письмом. Он пригласил ее войти и взял письмо. Когда Сахаров начал читать, она вытащила пистолет и застрелила его. Назревшие социальные требования бедных слоев населения революционеры использовали в своих целях для демонтажа и свержения государственной власти. Ни в чем не повинные жертвы войны тоже играли им на руку. Так, один из генералов сообщал царю по возвращении с поля боя, что после первого же поражения появились агитаторы, произносившие подстрекательные речи перед солдатами.

В 1905 году беспорядки достигли своего апогея. Они были вызваны мирной демонстрацией рабочих, устремившихся к Зимнему дворцу, чтобы передать царю петицию с социальными требованиями. Группу возглавлял «сыщик в рясе», как позднее стали называть попа Талона. Царь Николай II намеревался принять делегацию демонстрантов, но был срочно предупрежден своими советчиками о необходимости уехать из Петербурга в этот день из-за попытки покушения на прошлый день богоявления (Эпифании). Полиция открыла огонь, многие демонстранты погибли. Эта катастрофа 9 января 1905 года вошла в историю России как «Кровавое воскресенье».

Для революционеров эта трагедия стала желанным поводом для агитации и организации забастовки, волной прокатившейся по всей стране. Когда Троцкий на следующий день читал в Женеве сообщение о потопленной в крови демонстрации, он уже не мог ни дня оставаться за границей. Вперед, в Россию! Сначала Троцкий вместе с женой приехал к Парвусу в Мюнхен, вручив ему свое сочинение «Россия перед девятым января». Позже он писал об этом:

«Парвус был в восторге от моей работы и написал к этой брошюре предисловие примерно такого содержания: «События подтвердили наши прогнозы. Сейчас уже никто не сможет отрицать, что массовая забастовка является основным инструментом борьбы. 9 января стало началом политической забастовки, и остается только добавить, что революция в России может привести к власти демократическое рабочее правительство».

Фактически требования этой демонстрации имели социальный характер, демонстранты несли иконы и образа, — но кто хотел противоречить Парвусу и Троцкому?

В январе 1905 года Троцкий поехал в Россию. Путь его лежал через Вену и Киев. Позже он вспоминал: «Поток русских эмигрантов уже потек в Россию. Виктор Адлер был занят только русскими делами: он добывал для эмигрантов деньги, паспорта, адреса (…) В его квартире один парикмахер поменял мне прическу, ведь моя внешность была слишком известна людям из русской службы внешней разведки…»

От Адлера Троцкий узнал, что предводитель демонстрации 9 января Гапон позже был разоблачен как агент-провокатор, что он все тщательно продумал, а теперь скрылся за границей. При этом в словах Адлера, казалось, прозвучала романтическая слабость к революонерам, если верить Троцкому:

«…Я только что получил телеграмму от Аксельрода, из которой понял, что Гапон уехал за границу, где объявил себя социал-демократом. Жалко (…) если бы он совсем исчез, осталась бы красивая легенда. Как эмигрант, он может быть только смешон…»

И он добавил с появившейся во взгляде искрой, немного смягчившей жесткость его иронии: «Знаете, лучше, когда такие люди входят в историю как мученики, нежели как партийные товарищи…»

Троцкий был слишком известен полиции, чтобы по ту сторону русской границы официально продолжить свою поездку. Вопрос об остановке в гостиницах по дороге в Петербург не стоял. В Киеве ему помог глазной врач, приютив его в своей клинике. В то время как он для видимости терпеливо носил медицинские повязки, уже известный нам член Большевистского центрального комитета, Леонид Красин, печатал составленные Троцким и Парвусом листовки и плакаты с революционными лозунгами. С ними — в Петербург!

Вслед за Троцким на политической сцене России появился Парвус. Благодаря сильно постаравшемуся Виктору Адлеру он приехал в Петербург с австрийским паспортом, и не просто так, а, как всегда, получив аванс и задание от газеты, на этот раз от «Лейпцигер Фолькецайтунг», на освещение событий в России.

Жену и сына Парвус оставил и забыл, как часть прошлого. Ои кинулся в революционные авантюры с новой подругой. Большинство ведущих членов партии за рубежом, меньшевиков и большевиков, заняли выжидательную позицию. Они отважились вернуться только после выхода в октябре 1905 года манифеста о созыве по «непоколебимой воле» царя Парламента, Думы, и о предоставлении буржуазных свобод и политической амнистии. Поэтому с весны до осени 1905 года инициативу генераторов движения взяли на себя Парвус и Троцкий. Ленин, как всегда, был слишком осторожен; позже, когда он приехал, то уже не мог играть ведущую роль в событиях.

Охранка опять плелась в хвосте, но все же подобралась к нему гораздо ближе, чем он предполагал, и буквально наступала на пятки. 22 ноября 1905 года в тайном отчете шефу петербургской охранки записано:

«По поступившей информации проживающий в последние годы в Мюнхене Александр Лазарев(ич), предположительно Израиль Гельфанд (Гельфонд), список разыскиваемых лиц № 118, известный под псевдонимом «Парвус», член германской социал-демократической партийной газеты «Форвертс», на днях нелегально (sic!) приехал в Петербург с целью издавать независимую социал-демократическую газету и совместно с группой либералов другое издание на языке идиш. Во время своего пребывания в Мюнхене Гельфанд считался одним из руководящих членов редакции газеты «Искра».

Ввиду того, что Гельфанд на основании Высочайшего Указа от 21 октября этого года [3] отныне по закону не может быть привлечен к ответственности за свою преступную деятельность за границей, штаб полиции просит Ваше Превосходительство в случае его появления в столице констатировать его деятельность и установить за ней наблюдение, а также сообщать об этом.

Кроме того, штаб охранки считает необходимым указать на то, что по имеющейся информации нелегально прибывшие в Санкт-Петербург революционеры выбрали ресторан «Палкина» местом сбора для своих единомышленников…»

Только в осторожности, казалось, оба революционера не нуждались: разве не они вскоре сами возглавят Движение, в котором все будет происходить по их усмотрению? Они сразу же завладели одним из средств информации, чтобы через него управлять дальнейшими событиями и заполнить политический вакуум оппозиции.

За несколько дней Парвусу и Троцкому удалось увеличить тираж либеральной «Русской газеты» от 30 000 до 100 000 экземпляров, сделав газету массовым изданием, тираж которой вскоре возрос до полумиллиона экземпляров. При этом они сильно обошли прежнюю большевистскую газету «Новая жизнь», хотя она была более радикальной, чем последняя.

Выходящая два раза в месяц «Искра» обрела себе сестру в виде газеты «Начало», которую вожди большевистского крыла использовали совместно с руководителями меньшевистского крыла, по крайней мере, так было вначале. Оба издания становились все более агрессивными, а не откровенно либеральными средствами информации революционеров, гораздо более радикальными, чем хотелось бы умеренным петербуржским хозяевам.

В «Начале» Парвус как анонимный автор опубликовал «Наши задачи»:

«Революция в России опаздывает. Она оттягивалась европейским капиталом, потому что он снабжал царское самодержавие деньгами и оружием и укреплял его в собственных интересах…»

На этом капитале, утверждал Парвус, лежит ответственность за общественные отношения в России, он способствовал возникновению революционного пролетариата, втянул Россию в войну, которая может подорвать основы государства. В дальнейшем пролетариат должен осознать свое положение и свою историческую роль и превратиться с помощью своей социал-демократической рабочей партии в способное к действиям массовое движение. Оно должно отделиться от либерального буржуазного движения и самостоятельно двинуться к достижению рабочей демократии. Лозунг Парвуса: «Без царя — вместо него — рабочее правительство!»

Эти теоретические и утопически странные высказывания вскоре вызвали сопротивление меньшевистских и даже некоторых большевистских товарищей в их обoей газете. Абстрактным теориям Парвуса они противопоставили список конкретных социальных требований.

После ряда успешно организованных забастовок в октябре был создан первый Рабочий Совет, за который последовали и другие. Его руководящим органом стала Исполнительная комиссия.

Первое заседание Совета проводил беспартийный, более близкий по мировоззрению к меньшевикам, либерально настроенный адвокат, с помощью которого была установлена связь с буржуазной оппозицией.

Наряду с умеренными революционерами, Дейчем и Мартовым, Парвус и Троцкий налаживали публицистические связи, но зашли слишком далеко по сравнению с большинством членов комитета, которые, кстати, даже не хотели понять, почему крестьянское сословие должно быть исключено из программы.

Первый Совет настаивал на социальных требованиях в рабочем законодательстве, таких, как восьмичасовой рабочий день и др., которые не могли быть ограничены только одним классом. Из этого и других случаев выяснилось, что для таких радикалов, как Парвус и Троцкий, вопрос заключался не в выполнении социальных требований самих по себе и уж совсем не в стирании классовых различий.

В октябре 1905 года был провозглашен царский манифест, который выбил оружие из рук буржуазной оппозиции, но не радикальной. Пламенный агитатор Троцкий по-настоящему расцвел. В день провозглашения манифеста он выступал перед толпой студентов, которые восторженно приветствовали манифест. То, что он им сказал, оставалось его мнением и в дальнейшем: «Я крикнул им с высокого балкона: «Это только половина успеха, нам рано праздновать успех, потому что перед нами непримиримый враг!»

Театральным жестом Троцкий у них на глазах разорвал текст манифеста и пустил по ветру обрывки бумаги: «Только интеллигенты были словно громом поражены от сознания своей новой свободы и не хотели вырваться из этого хмельного состояния…»

Рабочий Совет принес революционерам особенно большой успех, когда туда стали стекаться оживленные толпы рабочих. Троцкий как искусный докладчик взял инициативу в свои руки. Чтобы вызвать беспокойство своих товарищей, Парвус и Троцкий затеяли провокационную кампанию, в результате которой, в полном соответствии с их программой, был вбит клин между рабочим классом и либеральной буржуазией.

Было закономерно, что они все же отказались от совместной работы оппозиционных групп и стремились к тому, чтобы власть принадлежала только одному классу. Парвус и Троцкий отклонили предложение товарищей того и другого крыла о создании общего Временного правительства из представителей Рабочего Совета и демократической оппозиции. Вместо этого они хотели добиться забастовки, которая бы парализовала всю страну и в подходящий момент помогла бы пролетариату захватить власть. Для этого было принято постановление под лозунгом «Борьба с игом капитализма» по инициативе Ленина, приехавшего из Швейцарии. На основании этого были арестованы члены Исполнительного комитета.

На эти события общественность реагировала равнодушно, даже иронически. На площади в центре Петербурга один театр поставил сцены из событий последних месяцев в виде сатирического коллажа. Парвус сразу же скупил пятьдесят театральных билетов, чтобы подарить их рабочим.

После ареста первого Исполнительного комитета Совета был избран новый во главе с Троцким и двумя рабочими. Но не успели они приступить к выполнению решений ликвидированного комитета в январе 1906 года, как после обысков в редакциях и офисах Совета Троцкий и Дейч были арестованы.

Рабочий Совет был ликвидирован, редакции газет, призывающие к перевороту, закрыты, газеты конфискованы. Но это не удержало Парвуса, которому до сих пор удавалось избегать облав и арестов, от создания третьего Рабочего Совета с целью форсировать революцию. И это ему удалось. В отличие от Троцкого он был не в состоянии так пленять слушателей. Он зарекомендовал себя как теоретик, стратег и организатор, но, несмотря на свой острый язык, ему не хватало харизматичности и ораторского таланта Троцкого. В этом двадцатишестилетний юноша превосходил своего наставника, хотя тот был старше его на двенадцать лет.

Полиция висела на хвосте у Парвуса и других руководителей организованной еще в декабре 1905 года массовой (безуспешной) забастовки, но ей не удавалось арестовать их, потому что они постоянно меняли места собраний. 3 января 1906 года полиция все же настигла  новый Исполнительный комитет (третий) в полном составе — кроме Парвуса — попал в ловушку. Он случайно не присутствовал на собрании и избежал ареста.

Казалось, что с арестами уже покончено, и он, по своей самонадеянной привычке, был уверен, что находится в безопасности. На основании документов, найденных у ранее арестованных, Парвуса нужно было непременно взять. Но из-за того, что он жил в Петербурге ни под своим настоящим именем, ни под указанным в документах псевдонимом «Парвус», да еще вдобавок у своей новой подруги Екатерины Петровны Громан на Невском проспекте, 132/43, его было нелегко найти.

В марте 1906 года, когда Парвус был убежден, что его уже забыли, его вдруг выследили. Он еще не успел раздать те пятьдесят театральных билетов, как услышал рядом с собой голос, заставивший его содрогнуться: «Вы арестованы!»


«Вы арестованы!» 

Парвус воспринял арест с холодным цинизмом. Он хорошо знал, что, начиная с этого времени, он будет использовать каждое пережитое здесь мгновение как писатель и пропагандист.

При ознакомлении с тем, что Парвус тогда написал, создается впечатление, будто революционер Парвус действовал по сценарию писателя Парвуса, своего alter ego.

«Я был арестован 21 марта 1906 года по старому стилю, — так начинаются его мемуары об этом времени, — чрезвычайно вежливый капитан полиции обыскал мой письменный стол, а так как он у нас был общим, то заодно и стол моей подруги. Он перевернул всю нашу квартиру, забрал с собой каждый исписанный листок и ставил меня в ближайший полицейский участок, разумеется, в соответствующем сопровождении. В участке я около сорока пяти минут наблюдал за служащими в гражданском и дежурным лейтенантом полиции, выполняющими какие-то письменные работы. Потом меня перепоручили одному дородному сотруднику полиции, вместе с которым мы сели в открытые дрожки. Взглянув на него со стороны, я подумал, что был бы не прочь толкнуть его в бок, чтобы он свалился вниз. Но только какая в том польза?»

Лелея мысль, как бы ему насильно избавиться от охранника, он попытался разыграть из себя невиновного, который всего лишь по ошибке должен был пасть жертвой. Он втянул полицейского в разговор о своей мнимой родине — Богемии, что было записано в фальшивом паспорте, и рассказывал правдивые истории о многодетной семье, которую он там якобы оставил. Когда ему показалось, что он уже завоевал доверие своего визави, он взвесил свои шансы: «Может быть, стоит попробовать? Быстро повернувшись всем корпусом вправо, я бы смог схватить его за шиворот, левой рукой я бы выхватил у него револьвер, всем телом навалился на мужчину и… Но что, если соберутся прохожие и откуда-нибудь прибегут другие охранники? И все же — может быть, сделать все сразу? Если бы я схватил парня двумя руками, разве бы я не смог его удушить? Я исподтишка покосился на своего сопровождающего, сравнивая в уме мощность его шеи с силой моих рук. Жандарм тихонько клевал носом, и ему вряд ли приходило в голову, что в этот момент я взвешивал его шансы на жизнь и смерть…»

Кто знает, стоило ли рисковать, может быть, Парвуса сразу же посадили бы в тюрьму, а может, и так собирались выпустить на следующий день? Он не мог ответить на эти вопросы и потому не поддался искушению и удержался от попытки совершить побег.

Парвуса привезли в тюрьму. Он разглядывал свое новое жилье оценивающим взглядом избалованного заключенного с международным опытом. На первый взгляд его камера в тюрьме, расположенной на берегу Невы, с выкрашенными в белый цвет стенами и лепным потолком показалась ему довольно уютной по сравнению с впечатлением «доменной печи», которое на него произвела кирпичная постройка берлинской тюрьмы.

Список на стене включал все предметы, вплоть до шоколада, которые заключенный мог заказать себе на собственные деньги; позже он будет с гордостью вспоминать, как он, находясь в заключении, шил себе на заказ костюмы и шелковые галстуки.

Скуки тоже можно было не бояться: каталог содержал информацию об огромной тюремной библиотеке, где были книги практически по всем областям знаний и на многих языках.

Когда он знакомился с условиями своего нового жилища, к нему зашел пожилой, сухопарый, явно плохо слышащий надсмотрщик со слуховым рожком и спросил, не нужно ли что-нибудь новому заключенному, оторвав последнего от своего занятия. Когда Парвус позже написал, что попросил дать ему Библию, потому что эта книга его время от времени «интересовала и развлекала», это, скорее, было проявлением его высокомерной позы. Ведь обычно Библия, как и молельная икона, и без того лежали в каждой камере.

«Мне подали Евангелие. Эта необычная книга захватила меня и на этот раз, так происходило всегда, когда я читал ее. Особенно меня интересовала связь между Христом и Иоанном Крестителем, которому образ Спасителя представляется компромиссной фигурой. Иоанн — грубый и жесткий, его речь зла, он непримирим, он наравне с нищими, сам — нищий, лохматый парень, питающийся подножным кормом, он воплощение протеста бедных.

Христос, напротив, редко бывает жестким, он постоянно старается быть посередине. Он не выразитель интересов бедных, он — их защитник, он стоит над обеими партиями. Не в этом ли кроется секрет успеха его учения, а также его трагизм: завоевав мир, оно превратилось в догму?»

Между тем становилось темно. В восемь часов вечера колокольный звон и гул голосов оторвали Парвуса от размышлений. Одиночные камеры были открыты, чтобы заключенные могли вместе помолиться перед сном. Из строгих мужских голосов политических заключенных и обычных преступников получился неблагозвучный хор.

Пережить такое Парвус мог только в русской тюрьме. Дожидаясь допроса, он обдумывал, как его могли вычислить, может, кто-то предал? И что о нем было известно — имя, под которым он приехал, или его личность была фактически идентифицирована? На каждый из этих случаев он подготовил себе соответствующую манеру поведения, а его юридические знания стали для этого ценнейшим инструментом, во всяком случае, он знал, на какие статьи закона стоило обратить внимание.

Между, тем в полицейском участке уже писали отчет, который должен был послужить основанием для протокола допроса:

«Начальник Санкт-Петербургского губернского жандармского управления.

Секретно.

Апрель, 1906 год, № 9105.

По дознанию о втором Исполнительном комитете Совета рабочих депутатов привлечен в качестве обвиняемого некто «Парвус», назвавшийся при задержании австрийским подданным Карлом Карловым Ваверка, на имя которого и предъявил паспорт № 730, выданный Австрийским правительством.

При осмотре называющего себя Ваверка оказалось, что он обрезан по иудейскому закону. В обнаруженных при нем статьях, которые, между прочим, помещались в социал-демократическом журнале «Искра», и касающихся русского народа, подписанных «Парвус», автор везде говорит: «наш народ», «наш солдат» и т. д., что указывает на то, что автор — русский подданный. Все это дает основания к заключению, что арестованный Парвус нелегально называет себя Ваверка.

Ввиду изложенного препровождаю при сем две фотографических карточки «Парвуса» и австрийский паспорт на имя Ваверка и прошу:

1. Установить, кто в действительности изображен на препровождаемых фотографических карточках.

2. Установить, действительно ли выдавался паспорт австрийского правительства на имя Ваверка и где находится названный Ваверка.

Приложение: две фотографии «Парвуса» и паспорт № 730 на имя Карла Ваверка.

В письме есть подстрочная рукописная сноска, касающаяся вопроса идентификации личности на фотографиях: «Изображенный на фотографиях — урожденный Израиль Гельфанд».

Наконец Парвуса вызвали на допрос. Вот что он сам об этом пишет:

«Сначала у меня, как обычно, спросили мои анкетные данные. Я должен был указать имя, место жительства и род занятий моих родителей, а также сообщить полную информацию о моей семье и родственниках. Я сделал это с щепетильной добросовестностью и спокойной совестью, потому что я выдумал себе родителей, детей, родственников в тот момент, когда писал их имена. Легенду моего заявления под вымышленным именем я постарался сохранять и дальше. В первую очередь я должен был установить, что обо мне знает жандармерия (…)

Допрос продолжался в таком вежливом и нежном тоне, какой может быть только у жандармов в России:

— Итак, Вы — иностранец. Зачем. Вы приехали в Россию?

— Очень многие люди приезжают в Россию. Я мог бы Вам назвать имена многих соотечественников, которые приехали сюда как иностранцы, а сейчас занимают высокие чиновничьи посты.

- Это, может быть, и так. Но в Россию не приезжают для того, чтобы быть заключенным в одиночную камеру.

- Заключение зависело не от меня.

- Вы идентифицируете себя с Парвусом?

- Мое литературное имя, разумеется, Парвус. Я написал статьи, опубликованные под этим именем. Я хотел бы знать, в чем меня обвиняют.

— Вы были председателем Совета рабочих депутатов?

— Я отказываюсь давать показания об этом. — «Предали!» — подумал я.

— Мы установили, что Парвус был избран в президиум, что он на пленарном заседании Совета депутатов по неизвестным нам причинам отказался от председательства, но из протоколов мы знаем о постановлениях Парвуса, принятых на заседании.

— Я Вам уже сказал, что Парвус — мой литературный псевдоним. Вам надо будет доказать, что тот Парвус, который выступал на Совете рабочих депутатов, и я — одно лицо.

— Для этого мы должны арестовать Вас.

— Вы мне скажете, как звучит обвинение?

— Вы обвиняетесь по статьям 101 и 126 Уголовного кодекса в том, что Вы участвовали в сообществе, целью которого является подрыв формы правления и свержение общественного порядка, что с этой целью Вы подготовили восстание и приготовили запасы оружия и взрывчатых веществ. Не хотите ли высказаться по этому вопросу.

— Я отказываюсь от показаний.

Меня увели в камеру.

Парвуса это не сломило. Все стало для него понятно. Он втянут в политический процесс Рабочего Совета. «И хорошо — из процесса можно кое-что сделать», — писал он в воспоминаниях. Во всяком случае, он подсчитал, что на заседании Думы весной будет объявлена политическая амнистия.

Это исправило его настроение, и он углубился в произведения политической экономии и истории, чтобы создавать новые проекты.


В этом тайном документе особого отдела петербургской полиции констатируется, что Парвус въехал в Россию с паспортом на имя австрийского гражданина Карла Ваверка, чтобы неузнанным участвовать в революции 1905 года.

Наступила весна 1906 года, а вместе с ней пришла и Пасха, которая отмечается в России как величайший праздник года. Неожиданно весь тюремный комплекс наполнился колокольным звоном маленькой тюремной церкви. В полночь, кульминационный момент пасхальной ночи, тюремщик просунул Парвусу в окно, как, впрочем, и всем остальным заключенным, традиционный треугольный пасхальный пирог (символ триединства).

Между тем дело Парвуса медленно распухало. Министерство внутренних дел России отправило запрос в Австро-Венгрию, в Брюнн (ныне — Брно. — Пер.) об идентификации личности сомнительного Карла Ваверка. Ответ пришел уже в апреле. Карл Ваверка был сотрудником политической газеты «Ровноет» (Равенство). В октябре 1905 года он собирался совершить поездку в Россию, попросил оформить ему паспорт. Министерство внутренних дел выдало ему паспорт на три года.

Органы вызвали к себе Ваверка для выяснения ситуации. Он сообщил, что из-за беспорядков в России решил отложить свою поездку. Паспорт он хранил в своей квартире. В ответ на это его попросили в течение двух дней прийти еще раз с паспортом. Через пару дней Ваверка появился в органах и сообщил, что «несмотря на интенсивные поиски», он не сумел найти паспорт. Как он мог оказаться у «Израиля Лазаревича Гельфонда (или Гельфанда)», он «при всем желании» не смог бы объяснить. Возможно, Виктор Адлер поможет внести ясность в это дело?

Депутаты Думы впервые собрались вместе в апреле 1906 года. Только ожидаемая амнистия на этот раз не была объявлена, и Парвус не был освобожден — начался большой политический процесс, на который надеялся Парвус и который хотел использовать как арену для своей политической пропаганды. Для ускорения этого процесса Парвус решил совершить скачок вперед и написал письмо в вышестоящие органы, о чем он, кстати, умалчивает в своих воспоминаниях. В нем он раскрывает свое подлинное лицо, объясняет, что проживал у своей «гражданской жены» Громан и теперь готов «для упрощения и ускорения дела» дать соответствующие объяснения.

Но не произошло ничего, что бы указывало на решение властей в отношении ближайшего будущего Парвуса. Вместо этого Парвуса перевели в Петропавловскую крепость. Это не давало повода надеяться на скорое освобождение, с процессом или без, хотя в этой стране логические размышления не привели бы к правильным выводам и все было возможно.

Полная неопределенность своего положения доконала Парвуса, а ведь он находился в заключении уже третий месяц; как он сам признается, любое прояснение обстановки было бы более приемлемо для него, потому что тогда он смог бы к этому приспособиться. В конце концов он потерял терпение и сам проявил инициативу 23 июня 1906 года он составил заявление в жандармское управление, в котором просил «принимая во внимание семейные обстоятельства, освободить его под залог и разрешить покинуть страну».

Спустя два дня он направил то же прошение прокурору. Министр внутренних дел Макаров, один из самых талантливых членов тогдашнего царского правительства, лично занялся этим делом. В результате он пришел к заключению, что эти и другие подобные заявления «в связи с отсутствием оснований удовлетворить их» не подлежат рассмотрению.

Но одно радостное происшествие повлекло за собой перемены: однажды во время дневной прогулки Парвус неожиданно снова встретил старых друзей: Троцкий и Дейч тоже были здесь! Парвус и Троцкий бросились друг другу в объятия и горячо расцеловались. Спустя мгновение, они играли друг с другом в чехарду, как и остальные заключенные, выполняя предписанную программу ходьбы и движений. Парвус, как всегда в подобных ситуациях, мастер инсценировок, сфотографировался с Троцким и Дейчем в тюремной кухне и спустя много лет с гордостью демонстрировал свои крахмальные воротнички на рубашках.

Если уже во время бурных месяцев петербуржской жизни была видна разница в характерах Парвуса и Троцкого, то в тюрьме она стала еще более яркой. Оба оставили мемуары о времени, проведенном в тюрьме. Если они вместе с документами властей дают картину их поведения, то их характер все же отражается в их высказываниях.

Парвус сообщает, как он постоянно просит принести ему различные предметы, которые заключенные могли получить или заказать бесплатно или за деньги; по его описанию, он постоянно раздражал комендантов охраны, требуя специальное разрешение, ссылаясь при этом на свои отличные знания правового положения. В более позднем сообщении ему представляется особенно важным показать произвол охраны и руководства тюрьмы, которые, казалось, явно не проявляли «сочувствия» к тому, что Парвус стремился выполнить отеческие обязательства по отношению к своему полуторагодовалому сыну.

Троцкий, наоборот, перечисляет здешние удобства, то есть возможность читать газеты на иностранных языках и французскую литературу. В отличие от Парвуса он хвалит хорошее, по его словам, обращение в тюрьме: вместо того чтобы критически изображать надзирателей, он, скорее, с удовольствием сообщает, что персонал в основном, симпатизирует политическим заключенным, при этом проявляется политический темперамент Троцкого. Он пишет:

«Моя жена могла посещать меня два раза в неделю. Дежурные охранники закрывали глаза, когда мы обменивались письмами и рукописями. Один из них, в довольно преклонном возрасте, особенно хорошо обращался с нами. По его просьбе я подарил ему свою книгу с моей фотографией и дарственной надписью».

Если Парвус, описывая ход своих мыслей, высоты и глубины неведения и отчаяния, всегда все выстраивает вокруг своей личности, то Троцкий оставляет свое собственное положение почти без внимания. Он рассматривает все происходящие вокруг него события извне и с интеллектуальным интересом политического мыслителя, который анализирует все, что происходит вокруг него в соответствии с величайшим общественным процессом, и делает отсюда собственные выводы.

Если Парвуса чувство одиночества порой приводило в отчаяние, то Троцкий наслаждался тишиной: «В общем, я не могу пожаловаться на мою тюремную жизнь. Она стала хорошей школой для меня. Я покинул крепко запертую камеру Петропавловской крепости с определенной долей сожаления: здесь был такой покой, такая размеренная тишина, что идеально подходило для интеллектуальной работы».

В то время как Троцкий постоянно работал над новыми теориями, Парвуса больше занимала стратегия его личного выживания техника, позволяющая с помощью гимнастики сохранить физическую форму и дух и распределять время, которое он определял по удару колокола на колокольне, на занятия разного рода.

Стиль мемуаров Троцкого сжатый и остроумный, а у Парвуса — более пространный и сентиментальный.

Оба в своих одиночных камерах усердно изучали новейшие газеты и напряженно прислушивались к шуму, который время от времени долетал до них из города. Если гул голосов нарастал и были слышны пушечные выстрелы, это означало приветствие императорского конвоя или, возможно, подавление новой манифестации протеста? Каждый по-своему оценивал политические процессы и пытался ответить на вопрос: наступит ли спокойствие после открытия объявленного заседания Думы в конце апреля или революция будет продолжаться, подхваченная рабочими массами? Или их революция — революция пролетариата — зашла в тупик, остановившись на фазе Европы 1848 года?

Встреча с Троцким и Дейчем дала Парвусу стимул и облегчила состояние одиночества, которое он так мучительно переносил. Троцкий позже вспоминал первые совместные прогулки по тюремному двору, раскрывая при этом их основные различия:

«Парвус отправился на прогулку со старым Дейчем. Обычно я присоединялся к ним. Неутомимый Дейч разрабатывал план группового побега; он быстро заразил Парвуса этой идеей и упорно пытался убедить и меня присоединиться к ним. Но я не хотел ничего об этом слышать — меня привлекало политическое значение открытого против нас процесса гораздо больше, чем побег.

Кроме того, в конце концов, у этого плана появилось слишком много сторонников. В тюремной библиотеке обнаружили ящик со слесарными инструментами — и все осталось в прошлом. Честно говоря, тюремное руководство тайно подстроило это, потому что оно подозревало собственных жандармов в провокации инцидента с целью достижения изменений тюремных порядков.

Вместо этого Дейч вскоре должен был планировать свой четвертый побег из Сибири, а не из Петербурга…»

И все же Парвуса могли навещать не только его гражданская жена», как он называл в официальных документах свою спутницу жизни, но и друзья. Даже постаревший Каутский постарался приехать в Петербург, верная Роза Люксембург тоже приехала, чтобы нанести визит заключенным товарищам Парвусу и Троцкому.

Но в судьбе Парвуса все еще не было никакой ясности. Между тем заключенный, вынужденный таким образом испытывать собственное терпение, хотел проверить, на что он мог рассчитывать в худшем случае. Если судить по первому допросу, он мог быть осужден по статьям 101 и 126 — за участие в обществе по подготовке вооруженного переворота, что в общей сложности составило бы восемь лет. Не считая общественного процесса…

Только процесс, которого Парвус ожидал с таким нетерпением, для которого он уже заготовил большую, эффектную защитительную речь, полную острых формулировок, не состоялся. Хуже того: на него были допущены только руководители первого Рабочего Совета. Парвус не удостоился получить известность, выпавшую на долю этой группы благодаря процессу, Троцкий же вошел в нее.

Парвус получил свой приговор, который был вынесен на особом заседании Министерства внутренних дел в административном порядке 7 июля 1906 года, на четвертом месяце его заключения. Он гласил: три года ссылки в Сибирь, точнее в Туруханск, расположенный в окрестностях Енисейска, недалеко от Полярного круга.

Однако сам приговор потряс Парвуса меньше, чем его временная мера наказания. Получить только три года было для его революционного достоинства почти унизительным. Это означало, что правительство считало его или не опасным, или не обладающим большим политическим влиянием. Он не заслужил даже политического процесса!

Не успел Парвус получить на руки приговор, как уже начал сочинять новые прошения. На этот раз в письме, адресованном лично министру внутренних дел, он выразил опасение в отношении своего состояния здоровья.

Придумав себе диагноз: «хроническая атония почек с катаром желудка», якобы болезнь в случае ссылки могла бы лишить его уже в 39-летнем возрасте «научной работоспособности или даже привести к преждевременной смерти». Поэтому ему бы лучше вместо ссылки разрешить лечение «на целебных минеральных водах в Карлсбаде». Спустя три дня Екатерина Громан обратилась с еще одним прошением: в нем она просила начальника жандармского управления позволить Парвусу добираться от Красноярска до места назначения за свой счет, «потому что поездка по этапу тюремным транспортом могла бы оказаться очень опасной для его пошатнувшегося здоровья…»

Спустя неделю, третьего августа, ей пришла в голову идея еще лучше. Она предложила непосредственно министру внутренних дел: «Принимая во внимание явно уже изначально пошатнувшееся здоровье мужа, из-за которого он может не пережить подобную поездку, послать его только в район Нарым без дальнейшей поездки на лошадях». То есть в совсем другое место.

Это прошение тоже осталось без ответа, вообще-то были основания не принимать его всерьез. Зато очень интересна написанная от руки заметка министерского чиновника, нацарапанная на полях письма, которая, вероятно, послужила основанием для отклонения прошения: «Из Нарыма легко убежать». Последующие прошения не успели посыпаться, так как Парвус буквально через неделю после последней, упомянутой выше попытки освобождения был выслан вместе с небольшой группой других политических заключенных. Вот что было написано в запоздалом ответе русских органов на вопрос австрийцев о том, как Парвусу удалось завладеть паспортом Карла Ваверка:

«…Упомянутый… с настоящим именем Израиль Лазаев(ич) Гельфанд находится в ссылке в Туруханске, в окрестностях Енисейска, поэтому получить скорый ответ о том, где он взял паспорт Ваверка, в настоящее время не представляется возможным…»

Но когда это письмо русских дошло до получателя в австро-венгерском министерстве, его содержание уже сильно устарело. Путь небольшой конвоируемой группы заключенных к месту назначения проходил по железной дороге, затем пароходом, потом опять по железной дороге, на повозках, на лодках, в общей сложности он продлился несколько недель. Он задержался еще и потому, что в это время года движение судов на северных сибирских реках было ограничено. Поэтому маленькая группа конвоируемых вместе с охраной была вынуждена передвигаться дальше на маленьких лодках.

Заключенные пытались использовать это обстоятельно в качестве шанса на побег, каждый раз при виде лодки, как правило, уже полной, они отказывались садиться в нее. Во время ночевки они великодушно угощали охранников взятыми с собой специально для этой цели напитками — четырнадцать бутылок 95-процентного алкоголя. Таким образом, некоторым из них удалось ночью улизнуть через окно. Парвус же, наоборот, дождался благоприятного момента, и когда все погружались в лодку, воспользовался беспорядком среди толкающих друг друга пассажиров — заключенных, крестьян, ремесленников — и незаметно исчез.

Добравшись до ближайшего крупного города, Красноярска, он переоделся как крестьянин-мужик и сел в поезд, направляющийся в Петербург. Он ехал в вагоне последнего класса, ел и пил с крестьянами, играл с ними в карты. Но когда понял, что общими у них стали не только еда, но и блохи, пришел к выводу, что «легко разыгрывать из себя мужика, но гораздо труднее жить вместе с другими мужиками…». В следующем городе он переоделся в джентльмена.

Теперь он выглядел так элегантно, что его даже не признал тот заключенный, с которым он еще недавно вместе сидел в тюрьме: Лев Дейч. Однажды Парвус на одной из станций, увидел стоящего у газетного киоска Дейча, который, разумеется, уже давно бежал, он был более опытным в этих делах. Когда Парвус сдержанно поздоровался с ним, Дейч только рассеянно посмотрел на него и не узнал или не хотел узнавать, потому что ему надо было постоянно быть начеку.

И в Петербурге новый облик Парвуса был хорошей маскировкой. Там на него с безразличием смотрели даже те жандармы, которые с ним уже были знакомы. Таким образом, Парвус чувствовал себя относительно уверенным и снял себе номер в гостинице. У него хватило смелости остановиться здесь и осмотреться, подумать, что ему делать дальше, вместо того чтобы сразу двинуться в Западную Европу. Но уже на следующий день он узнал через своих контактных лиц, что документы, с которыми он в этот раз путешествовал, были уже готовы. Поэтому он, не возвращаясь в свой отель, двинулся дальше, остановившись в следующем.

Уже через несколько дней ему удалось перейти границу, и он опять оказался в Германии. На этот раз он оставил в России свою гражданскую жену и их общего сына, который еще станет известным как Леон Гельфанд.

В глазах революционеров революция провалилась. Они игнорировали ее результат — первую конституцию в России с гарантированными буржуазными свободами и созданием парламента — Думы.

Чтобы прийти к своей цели, Парвус с удовольствием бы перескочил через фазу либерализма, являющуюся, по учению его наставника Маркса, предпосылкой для дальнейшего этапа общественного развития. Но сейчас было уже поздно. Потому что еще в 1906 году то там, то здесь вспыхивали отдельные забастовки и беспорядки, но для пожара, который бы смог охватить всю страну, этого было недостаточно. Постепенно страсти улеглись.

Ленин не уставал повторять: «Революцию надо делать не с народом, а с профессиональными революционерами!»

Хотя Парвус слушал это без особого удовольствия, потому что это противоречило его теории массовой революции, он все же должен был согласиться, что даже с профессиональными революционерами сейчас нельзя сделать Революцию, потому что все они сидят за решеткой.

Парвус по-прежнему находил себе применение как публицист, автор воззваний, теоретик партийной прессы в Совете и организации движения, а Троцкий — как харизматичный предводитель масс. Позже появилось крылатое выражение, характеризующее роль обоих: «Троцкий играл в первом Совете рабочих депутатов первую скрипку, а Парвус сочинял для этого ноты». Сам Парвус в своем резюме тоже находит место для художественных сравнений: «Мы были не чем иным, как струнами арфы, на которых играла буря революции…»

Была ли революция 1905 года сама по себе провалом, или она выглядела так в глазах Парвуса, в любом случае она послужила для него уроком. Для него было важно извлечь из этих событий пользу на тот случай, когда представится такой шанс. В этом смысле 1905 год стал генеральной репетицией великого замысла.


Da capo

Зимой 1906 года Парвус снова как ни в чем ни бывало приехал в Германию, будто бы для того, чтобы продолжить прерванное дело. Но он не поехал в Мюнхен, откуда уезжал, а направился прямо к своему другу Конраду Хенишу. Будучи представителем левого крыла немецких социал-демократов, Хениш издавал дортмундскую рабочую газету. Он с давних пор был таким ярым защитником экстремальных положений Парвуса, что даже получил прозвище «Парвулус».

В декабре 1906 года он получил письмо:

«Дорогой Хениш!

В ближайшие дни я разыщу Вас. Если Вы будете получать письма на имя некого Питера Клайна, то имейте в виду, что это для меня. Конспирация — дело чести!»

Вскоре Парвус появился у Хениша.

В Германии как раз разворачивалась предвыборная борьба — Парвус появился в нужное время, чтобы оказаться в центре этого разноголосия. Ушли в прошлое пылкие споры с партийными лидерами, он вернулся из России героем и снова был благожелательно принят ими. Как и прежде, для него были открыты двери газет «Нойе Цайт», «Форвертс» и других. Кроме того, он мог торговать своими воспоминаниями о событиях 1905–1906 годов (включая тюрьму и побег), издав их как собственную книгу в одном дрезденском издательстве.

Таким образом, революционер мог спокойно отдохнуть на озере Гарда, вместе с Розой Люксембург, и с оптимизмом взглянуть на свое будущее. В германской предвыборной борьбе тема колониальной политики стала основной. Несмотря на то, что внешнеполитические вопросы для социал-демократов были непривычной областью (или, наоборот, благодаря этому), Парвус подумал: здесь нужно вмешаться, и выступил критиком колониальной политики.

В своих передовых статьях Парвус вернулся к излюбленной теории цикличности, исходя из которой развитие мирового рынка ознаменовано конъюнктурными циклами. Он рассматривал колонии под этим аспектом и пришел к выводу, что угрозой военных столкновений были не столько «противоречия капитализма», сколько «сами внешнеполитические конфликты колониальной политики».

Во избежание больших кризисов Парвус пропагандировал единство мирового рынка без барьеров покровительственных пошлин, которые только отделяли колонии и индустриальные державы от всего мира. Особенно он предостерегал правительство Германского рейха от проникновения в Африку и Азию, наживая себе врагов в лице Англии и Японии. Но самой острой критике он подвергал «русский курс» Германии: если Россия вырвется из этого альянса, Англия станет опаснейшим противником для Германии.

Так как данная ситуация ко времени выступлений Парвуса стала уже политической реальностью, он практически изображал из себя оратора оппозиции, критикуя правительство. В качестве «конструктивной альтернативы» этой «политике катастроф, которая не может быть полезной ни капитализму, ни социализму», он требовал всеобщей политики свободной торговли. Социал-Демократии он рекомендовал идти вперед под следующим лозунгом, в принципе соответствующим его внешнеполитической программе: «Демократия, объединение вропы, свободная торговля во всем мире!»

Реакция на это в кругах социал-демократов была скорее прохладной, то, что почти никто в партии не заинтересовался его высказываниями, наводило Парвуса на мысль, что никто их не понимал. Пусть будет так: он опять попросил слова, но для себя самого он все-таки нашел собеседника, с которым мог общаться на одном уровне: внезапно снова появился Троцкий. Свою встречу они отметили совместным путешествием в Швейцарию, куда Троцкий взял и свою жену, Наталью Седову, и продлившимся несколько недель отдыхом в Богемии, в Хиршберге, во время которого Троцкий еще находил время для работы над анализом немецкой социал-демократии по поручению одного русского издательства.

В этом же году в Берлине Парвус лично познакомил Троцкого с авторитетными представителями немецкой социал-демократии — Карлом Каутским, Августом Бебелем и другими немецкими марксистами. Даже Горький, который в числе других принимал участие в партийных съездах в Лондоне и Штутгарте, бывал у них в гостях. Из его более поздних зарисовок следует, что он находил добропорядочный домашний «канареечный» мир вождей немецкой социал-демократии «мелкобуржуазным и мещанским», несмотря на их дружелюбное гостеприимство.

Аналогично думал и Троцкий, но все-таки он отдавал предпочтение личности Карла Каутского, который принимал его в своем доме в Фриденау под Берлином: «…седовласый и очень радушный старый человек с ясными голубыми глазами и любезными манерами…» Русский революционер ценил в Каутском и его «простоту без привычки привлекать внимание к своей персоне, что, как мне стало ясно позже, было результатом его неоспоримого авторитета в то время и внутреннего спокойствия, которое ему давало сознание этого…».

Виктор Адлер тоже приехал в Штутгарт на партийный съезд. Троцкий не без удовольствия напомнил ему о том скептицизме, с которым он в 1905 году отнесся к нему, молодому, уверенному в победе революционеру, отправляющемуся в Россию. Сейчас Адлер был вынужден уступить: «Действительно, вы подошли к временному правительству гораздо ближе, чем я тогда предполагал!»

И Парвусу, и Троцкому было досконально известно, чем они были обязаны своим немецким и австрийским товарищам за их финансовую и практическую поддержку при подготовке их отъезда в Россию в 1905 году, одна только энергичная помощь Адлера с фальшивыми паспортами, париками и масками для революционеров была неоценимой. Но даже это ничего не меняло в том, что они были основательно разочарованы пассивностью партии в обеих странах. Тем не менее они собирались и дальше оставаться в Германии.

Троцкий хотел обосноваться в Берлине. Но еще в конце 1907 года за неимением вида на жительство он был изгнан прусской полицией. Он переехал в Вену и оставался там с женой, которая привезла из России их общего сына, до начала войны 1914 года.

После революции 1905–1906 годов Парвус, Троцкий и Ленин постепенно отдалялись друг от друга. Сначала во взглядах, а потом и лично. В проекте общественной перестройки России Ленин, например, допускал, что на первой фазе будущее рабоче-крестьянское государство, как он его представлял, будет иметь характер «умеренного капитализма». Но более радикальный Троцкий видел в этом «отказ от социальной, выходящей за национальные границы революции» и «предательство классовых интересов международного пролетариата».

Столкнувшись с пассивностью западноевропейских социал-демократов во время событий в России, Парвус окончательно потерял иллюзии в отношении того, что революция в России вызовет цепную реакцию и в Европе; пролетариат, по его мнению, должен бы удовлетвориться буржуазной революцией и достичь своих классовых целей в пределах либеральной демократии.

В то время, когда Троцкий в глубине души сохранял Дистанцию по отношению к немецкой и австрийской социал-демократии, Парвус чувствовал себя немецким социал-демократом и рассматривал происходящие в России процессы только как разновидность европейских движений.

Тот факт, что во время революции меньшевики, а не ленинские большевики пользовались большим успехом и доминировали в Совете рабочих депутатов, привел к естественному отчуждению Троцкого и Парвуса. На партийном съезде в Стокгольме в 1906 году меньшевики, уверовав в свои силы, хотели, наконец, выйти из подполья и прежде всего отказаться от «экспроприации», которую Ленин требовал от своих товарищей для финансирования партии. Парвус и Троцкий еще находились в тюрьме, но последний и раньше высказывался против этого метода в одной из своих статей, потому что чувствовал, что революционная честь была испачкана кровью невинных жертв, пострадавших от бомб или выстрелов во время разбойничьих налетов и нападений на банки. Ленин обижался на него за такую точку зрения. Парвус был за единство партии и объединение двух течений, против чего резко выступал Ленин, предпочитая объявить меньшевикам войну через партийную газету.

И территориально эти три ведущие головы революционного движения были разобщены, хотя всего год назад они выступали единым фронтом. Ленин находился в постоянных разъездах между Швейцарией, Финляндией и Капри, роскошной резиденцией Горького и центром подготовки партийных функционеров. Находясь в Финляндии, он продолжал беспокоиться о своей «экспроприации», чтобы наполнить партийную кассу и, как выяснилось позже, свои собственные карманы. 1907 год он провел в Финляндии, затем примерно по году — в Штутгарте и Женеве, в 1909 году поехал в Париж, ас 1911 года до начала войны оставался в Австрии вместе со своим ближайшим соратником Каменевым; сначала он работал в Вене, позже в Галиции для газеты «Правда».

Троцкий сосредоточенно трудился в Вене над дальнейшим построением российской партийной организации. Этим он создал для себя определенную роль и функцию, не без помощи «Правды», которую он издавал. Он писал сам, выполнял другую организационную работу, а также контрабандно перевозил газету через границу Галиции. Если ее конфисковывали на русской стороне, он распоряжался, чтобы ее ввозили в Россию через Черное море и Одессу.

Троцкий при этом получал поддержку не только с австрийской стороны, что было само собой разумеющимся (финансовые и транспортные услуги по транспортировке нелегальной газеты в Россию), но и с помощью Парвуса, и с немецкой стороны (финансовую и публицистическую помощь). Это обстоятельство еще раз сблизило обоих революционеров. Но бывший учитель Парвус и его ученик Троцкий начали медленно, но верно отдаляться друг от друга. Личному разрыву между Парвусом и Троцким способствовала все более ярко проявляющаяся склонность Парвуса ставить на первое место интересы бизнеса. Несмотря на уважение и признательность к своему бывшему учителю, Троцкий впоследствии упрекал его в этом: «В этой мясистой бульдожьей голове мысли о богатстве перепутались с мыслями о социальной революции». Парвус взял реванш, подвергнув сомнению оригинальность Троцкого, он пишет о Троцком: «Его относительная самостоятельность напоминает движение волчка, который крутится, потому что время от времени получает толчок извне…»

Оба были фанатичными революционерами и циниками. Но то, что жизнелюбивый и богемный Парвус «с фигурой слона и с головой Сократа», воплощение безудержной страсти и жажды наслаждений, даже внешне контрастировал с аскетом и интеллектуалом Троцким, не подвергается никаким сомнениям. Троцкий критиковал «непостоянство» и «ненадежный характер» Парвуса.

Это непостоянство было присуще Парвусу и в личной жизни. Он называл брак «разбойничьим гнездом», хотя у него их было несколько, и каждый раз бросал жену и ребенка, как только у него появлялся интерес к новому искушению. Его первая жена, Татьяна Гнедина, и сын Евгений вначале получали от него совсем небольшую помощь, а потом и вовсе не видели никакой финансовой поддержки, а если кто и поддерживал их, так это жена Каутского, которая в течение десяти лет сама высылала им скромное месячное пособие.

В период после возвращения из России, после революции и до начала первой мировой войны Парвус был вынужден смириться с драматической утратой своего публицистического имиджа, в то время как Троцкий вырос до уровня блестящего публициста и политического оратора революционного движения. Решающим моментом стал скандал из-за доли прибыли, причитающейся Горькому, которую Парвус растратил, будучи директором издательства, еще до 1905 года. Писатель потребовал через суд в Германии сумму в размере 180 000 золотых марок, которые он частично собирался пожертвовать большевикам.

Партии было поручено заняться этим. Именно первые друзья и покровители, которые приняли Парвуса в свои ряды во время его пребывания в Германии, — Каутский, Либкнехт и Цеткин — были вынуждены устроить внутренний партийный суд, вынести ему приговор и исключить из своих рядов. Сумма нанесенного ущерба, без особого шума, частично была покрыта деньгами из немецкой партийной кассы. Тайное дело стало явным. И Парвус решил скрыться от скандала бегством.

Шел 1910 год, когда Парвус приехал с коротким визитом в Вену. Долго он здесь не задержался. На эмигрантской сцене господствовал Троцкий. Он тосковал по Берлину, потому что ему была скучна, по его мнению, несерьезная венская атмосфера, состоящая из «смеси мелкобуржуазной сентиментальности и аристократического декадентства», а «смешная каста мандаринов в лице австрийских академиков» действовала ему на нервы, но у него не было выбора. Из-за скандала, который опорочил его репутацию, авторитет Парвуса уменьшился.

Его уже манила новая цель — Балканы. Два года назад в Турции пришел к власти режим младотурок. В этом Парвус предугадывал «революционный подъем». Он ожидал, что эти изменения повлекут за собой конфликты между Турцией и великими европейскими державами. А это ему нельзя было пропустить.


Деньги — это власть

Получив задания от немецких и русских газет, среди которых оказалась и «Киевская мысль», авансы редакций за свои сообщения о Балканах, взяв кредит, Парвус в конце 1910 года собрался в дорогу. Путешествие было запланировано всего на несколько месяцев. Но оно затянулось на четыре года, которые стали поворотными вехами в его жизни.

Явно уже подошло время сменить место жительства. Исходя из комментариев его русских друзей по партии, ему уже больше нечего было сказать на политической сцене. Так, например, Карл Радек нашел неодобрительное объяснение для отъезда своего товарища Парвуса. Позже он так писал об этом в «Правде»:

Парвус бежал от дегенерирующей немецкой социал-демократии в Константинополь, где только что одержала победу молодая турецкая революция. Очевидно, изучение империализма привело его к убеждению, что новый сильный импульс для рабочего класса должен прийти с Востока. После того как в России как раз действовала контрреволюция, — под этим Радек подразумевал стабилизацию положения в России после беспорядков в 1905–1907 годах — «Парвусу было необходимо либо большое дело, либо новые приключения».

По своей старой привычке Парвус путешествовал под фальшивым именем — на этот раз как Альбрехт Дворак, а в качестве своего адреса для друзей и редакций он указал следующее: «Австрийская почта, Константинополь».

Его путь проходил через Софию, что было не случайно. Там он хотел восстановить контакты со своим старым другом социалистом Христо Раковским, выходцем из Румынии. Еще в первые годы нахождения в Германии Парвус знал Раковского как своего единомышленника и сторонника. После того как его оттуда выслали, он обосновался на Балканах. В будущем он мог бы стать лля Парвуса незаменимым партнером.

Вначале Парвус, как и было запланировано, делал сообщения для немецкой прессы о событиях, носивших, прежде всего, общественно-политический характер. Но вскоре он начал писать для турецкой партийной газеты «Турк Йурду» — «Молодая Турция». Там он смог не только развернуться как пропагандист и теоретик классовой борьбы, но и блеснуть своими экономическими знаниями. Так он, к примеру, разъяснял, как Турции «освободиться от оков европейских договоров о капитуляции».

Очень скоро это принесло ему известность. Первую статью он еще своенравно подписал словами: «Эта статья написана одним революционным марксистом». Постепенно Парвус все большее внимание стал уделять вопросам торговли и финансовым проблемам Турции. Его анализ и прогнозы, а также критическое отношение к «последствиям европейского империализма для Турции», которой Парвус срочно выписывал рецепты для достижения финансовой независимости от Европы, вскоре заинтересовали членов турецкого правительства.

Тот факт, что он встретил здесь благосклонное отношение, только усилил его стремления вмешаться во внутриполитические процессы. Так, например, он попытался выдвинуть требования одинаковых материальных условий для местного пролетариата и иностранных рабочих во время организации демонстрации портовых рабочих 1 мая 1911 года, но инициатива не увенчалась успехом.

Его идея укрепить новое положение Турции созданием Балканской Федерации с Болгарией также не прошла. И все же турки находились под впечатлением от него.

Вскоре Парвус стал экономическим редактором «Молодой Турции» и полуофициальным советником турецкого Министерства финансов. Это не мешало ему консультировать также и частных предпринимателей — армян, которые приезжали в Константинополь в большом количестве; или русских. Вскоре он представлял интересы торговца оружием и магната Базиля (Василия) Сахарова. Фундамент его собственного состояния был заложен.

Оставаясь верным своим взглядам, что Турция могла бы уравняться в правах с Европой, только окрепнув экономически, и руководствуясь официальными требованиями «помочь Турции вернуть ее национальную свободу и достоинство», он начал систематически содействовать созданию инфраструктуры страны. То, что он при этом получал финансовую выгоду не только как консультант, зависело от его способностей налаживать торговые связи. Он также не упускал возможности удовлетворять потребности замешанных в балканских событиях партии в снабжении и оружии и действовал как военный агент.

В конце концов, вопрос заключался в ослаблении влияния России, которая уже учуяла легкую добычу в «больном человеке на Босфоре». В то же время царь должен был обратить внимание, как кайзер Вильгельм в 1912 году организовал военную миссию в Константинополе. В ответ на протест, выраженный российским послом в Берлине, Вильгельм многозначительно спросил: «Это угроза или ультиматум?» и во время приема русской делегации позволил себе нарочито громко обронить одиозное замечание, как будто бы оно было предназначено только для сидящего рядом соседа: «Война между германцами и славянами и без того предрешена, и при этом не имеет значения, кто ее начнет…»

Из Одессы и Болгарии Парвус импортировал в Турцию зерно, из России — оружие и боеприпасы не только для турецкой армии, но и для маленьких балканских государств, машины фирмы «Крупп» из Германии для строительства железнодорожных линий, дерево и железо — из Австрии и других стран. Для него было важно подготовить Турцию к войне. В течение двух лет Парвус, который уже давно имел резиденцию на расположенных близ Константинополя Принцевых островах, стал гордым обладателем торговой империи, куда входили и собственные банки. Он стал супербогатым человеком.

То, что он сумел не только наладить собственный бизнес, но и позитивно повлиять на экономическое положение Турции, требовало хороших связей с наиболее значительными политиками страны. То обстоятельство, что он охотно выполнял работу шпиона для турецкого правительства, только добавляло ему симпатий в этих кругах. Итак, Парвус был в дружеских отношениях и пользовался доверием и политической протекцией Энвера и Талаата Паша, а также министра финансов Турции. Впервые у него было такое пьянящее чувство, которое дарила ему атмосфера власти.

Имея деньги, он мог купить еще больше власти и влияния, — это открытие как с неба свалилось на него на Сканах, — а с помощью власти он смог бы, если бы захотел, стать еще богаче: этакий захватывающий круговорот, который приводил Парвуса в величайший восторг.

Что его огорчало, так это очерк, написанный далеким Троцким с отвращением к корыстолюбию Парвуса, которое в его глазах раз и навсегда дисквалифицировало Парвуса как революционера. Очерк назывался «Некролог живому другу». В нем Троцкий обвинял Парвуса в том, что тот сумел вырасти от революционного enfant terrible до политического суфлера, а из-за своего богатства превратился в «политического Фальстафа». Теперь у него было все, что он желал, и ни один брошенный в него камень не смог бы достичь цели.

И все-таки это был бы не Парвус, если бы смог довольствоваться только дурманом денег и власти. Эту власть он хотел использовать как мотор, которым можно привести что-то в движение. Он не забыл ни о своем революционном ангажементе, ни о намерении совершить революционный эксперимент, тогда как 1905 год в России провалился. Кроме того, слишком серьезным и глубоким было его желание свергнуть царский режим, даже если для этого придется разрушить всю Россию.

Константинополь казался ему к этому моменту идеальным исходным пунктом в стратегическом отношении: он был форпостом, откуда можно было воздействовать как на Ближний Восток и Африку, так и на Кавказ и Россию.

Раздавшийся в Сараеве в июне 1914 года выстрел убил наследника престола Австро-Венгрии и всколыхнул Европу, выведя ее из состояния летнего покоя. Для Парвуса же этот выстрел был радостным событием, стартом для последующих событий, которые Парвус смог бы с помощью хорошей организации и соответствующих сил направить в желаемое русло. Задолго до развязания Австрией военных действий на Балканах, задолго до того, как Германия, вслед за Австрией, вступила в войну, потянув за собой и Россию, Парвус уже публиковал одно за другим воззвания и обращения. Он поместил в газетах серию статей под заголовком «Почему в России нужно победить царизм» размером в целую газетную полосу и размножал листовки, которые затем контрабандой отправлял по Черному морю в Россию. В них он призывал вступить в войну на стороне Германии против России, как к «освободительной борьбе против царизма», a революционеров, находящихся в подполье, призывал к активизации действий против существующего режима.

Начало войны способствовало еще большему разделению в рядах русских революционеров, находящихся по разные стороны границы. В самой России многие голоса оппозиции смолкли от чувства возмущения неожиданным объявлением войны Германией и утонули в широкой волне патриотизма. Именно этот феномен стал причиной того, что даже находящийся в ссылке Троцкий никоим образом не разделял воодушевления Парвуса по поводу начала войны в надежде на ожидаемый революционный хаос. Ленин опять призывал к немедленному «превращению империалистической войны в войну гражданскую», которая бы объединила классы разных стран.

Товарищи в Германии, Австрии и Швейцарии и умеренные русские революционеры обоих течений объявили себя пацифистами и демонстрировали антивоенную солидарность, считая, что во время войны рабочие должны стрелять в рабочих враждебной страны, а от этого может пострадать единство международного пролетариата.

Парвус был другого мнения. Помимо того что война полностью соответствовала его ожиданиям милитаристского конфликта, он ее прямо-таки жаждал, надеясь, что только с ее помощью можно разрушить буржуазное национальное государство и проложить дорогу к социализму. Парвус презирал социалистический пацифизм и не одобрял национальные чувства и патриотизм, охвативший всю Европу, а также многих из его соотечественников, находящихся в ссылке. Парвус не сомневался, что Германия, развязав войну, наконец приведет к краху царскую империю. Сознание этого окрыляло его и вызывало эйфорию, что проявлялось в парвусовских прогерманских воззваниях.


Сообщение немецкого военного атташе в Санкт-Петербурге от 29 июля 1914 г. министру иностранных дел в Берлине отражает надежду царя, что из-за австро-сербского кризиса война не начнется. Кроме того, царь взывает к тому, чтобы Гаагский третейским суд, возникновению которого он сам способствовал в 1898 г., привел к мирному урегулированию вопроса.

Немецкий посланник в Гааге сообщает 8 февраля 1915 г. в Берлин о голландских газетных статьях: только после этого стало известно, что кайзер Вильгельм перед объявлением войны России отклонил прошение Русского царя Николая передать документы о сербском кризисе Гаагскомутретейскому суду. Он утаил это, чтобы старания царя по отвращению войны не стали достоянием общественности.

В вызвавшей большой интерес статье, которую Парвус 22 июля 1914 года разместил в турецкой газете «Тасвири Эфкар», он показал, что у Турции в связи с войной появились шансы, которыми она должна воспользоваться в своих интересах. Так, например, она смогла отказаться от своих долговых обязательств, если бы однозначно заняла сторону Германии. В болгарских и румынских социалистических газетах он разместил статьи под заголовком «За демократию — против царизма», в которых защищал, несомненно, хорошо известную ему еще задолго до объявления Германией войны России немецкую военную политику.

Даже не подозревая, какой лихорадочный обмен телеграммами происходил в те дни между Петербургом и Белградом, Веной и Берлином, чтобы предотвратить войну, а одновременно с этим в Берлине уже были подготовлены ультиматумы Бельгии и России, Парвус оказывал тщательно подготовленной превентивной версии Германии публицистическую поддержку, оправдывая начало военных действий.

О таком ангажированном поборнике немецкой военной политики, как Парвус, не могли даже мечтать ни в Берлине, ни в Вене. Международно-правовые аспекты при этом не учитывались, потому что «тот, кто ищет причины войны в дипломатических интригах и соизмеряет с ними преступление, уже прекратил думать по-социалистически», аргументировал он. Так как победа Антанты означала бы триумф царизма и тем самым препятствовала бы революции, что «открыло бы новую эру беспредельной капиталистической эксплуатации во всей Европе», то рабочие партии всего мира должны объединиться в борьбе против царизма.

Прочитав эти строки, Троцкий не был удивлен, что Парвус, бывший для него когда-то почитаемым кумиром, теперь превратился в его глазах в законченного «шовиниста» — и это ради немецких интересов. Он рассматривал любое национальное государство как анахронизм, даже если оно было против царизма, а защиту Отечества, даже Германии против России, как «предательство социализма». Пропасть между обоими стала уже непреодолимой навсегда.


Последняя телеграмма кайзера Вильгельма II царю Николаю II от 1.08.1914 г.

«…Я был вынужден объявить мобилизацию (…) Только ясный и однозначный ответ твоего правительства может предотвратить бесконечные страдания…» Но до царя эти слова дошли лишь после объявления войны Вильгельмом. Над шапкой письма рукописнаяпометка Николая: «Получена после объявления войны».

Заработав на интенсивной торговле оружием для различных партий тот самый капитал, который он сильно презирал, будучи революционным публицистом, Парвус мог уже смело вмешиваться в события, приближающие его к конечной цели. Он начал форсировать в первую очередь те движения, на которые ему было легче всего влиять из Константинополя. При этом он постоянно опирался на свои партийные контакты с членами РСДРП на окраинах царской империи. Чтобы ослабить ее сепаратистскими тенденциями, он финансово и через кампании в прессе стимулировал националистические движения за независимость.

Он начал с Грузии и Армении. Затем помог украинцам. Здесь Парвус создал единый фланг, используя резервы как буржуазных националистов, так и революционных социалистов для непосредственного нападения на неприкосновенность царской империи. Украинские социалисты в Лемберге и Вене уже были объединены в «Союз освобождения Украины», действия которого были направлены на освобождение Украины от России. В финансовом отношении он щедро поддерживался правительством Австро-Венгрии, пытавшимся таким образом ослабить Российскую империю, и даже подчинялся Министерству иностранных дел в Вене.

Если вначале «СОУ» проводил пропаганду с помощью печатных изданий, то теперь возникла идея о создании экспедиционных корпусов, которые прямо на месте должны были разрабатывать восстания. Для их вожаков Парвус, уже давно известный в своей области благодаря воззваниям в прессе, был идеальным наставником. Два руководящих члена «СОУ» приволоклись к нему в Константинополь; одновременно министр иностранных дел Австро-Венгрии Берхтольд телеграфировал своим посланникам в Софии и Константинополе: «По возможности поддержать планы «СОУ»».

Парвус оказал им практическую поддержку. Он снабдил этих господ рекомендательными письмами для газет, на основании которых те сразу же печатали все прокламации, которые только ни пожелал «СОУ». Сам Парвус отправил одну из своих собственных статей для украинской газеты, дополнив ее краткими выводами. В ней он наглядно показал «необходимость» их национальной борьбы «в целях социализма». Во-первых, царское самодержавие может быть свергнуто только тогда, когда будут ликвидированы единство и централизм государства, а во-вторых, только территориальное и организационное ослабление России откроет свободную дорогу к демократии.


Отрывок из написанного по-французски письма 4 августа 1914 г.

Великого князя Николая Николаевича (1856–1929), дяди царя Николая II и Верховного главнокомандующего Русской армией и Флотом в 1914–1915 гг. итальянскому другу по имени М. Манци. Поводом послужило объявление войны Германией России за три дня до этого. В приведенном выше заключительном абзаце текста автор ссылается на организованную Парвусом агентурную сеть: «Лишь в этот момент начинаешь понимать, какую сеть немцу создали везде в России месяцы и годы назад и как огромна была организация их шпионажа, проводившаяся систематически и скрупулёзно. Несомненно, у Вас они придерживались той же тактики…»

Через одного из вожаков «СОУ» Парвус познакомился в Константинополе с немецким агентом, доктором Максом Циммером. Родом из Мангейма, сорокалетний Циммер уже в течение пяти лет жил на Босфоре и неплохо там ориентировался. Он координировал работу украинских националистов с посольствами Австро-Венгрии и Германии. Австрийский посол Паллавичини, разумеется, не забыл в телеграмме в Вену от 2 декабря 1914 года приписать «заслуги успешного разворачивания движения» своим собственным «ценным социалистическим связям с некоторыми вождями русской социал-демократии», здесь имеется в виду Парвус, с которыми он «общался и смог заручиться их поддержкой для «СОУ»».

Парвус вместе с Циммером составили экспедиционную армию, куда помимо украинцев вошли также кавказцы. Их задача состояла в том, чтобы проникнуть в тыл русских и стравить верных по традиции царю донских казаков и черкесов. В посольствах Бухареста и Софии срочно были выплачены значительные суммы вожакам этих корпусов, состоявших из завербованных добровольцев, о чем свидетельствуют добросовестные сообщения соответствующих послов своему начальству.

Но незадолго до начала авантюристы были вынуждены отказаться от своего плана: в русской эмигрантской прессе большими буквами было написано о замысле, включая конспиративную подготовку. Энвер Паша поспешил срочно выразить «протест против экспедиции», «пока Турция не получила полного господства на Черном море». Операция на этот момент провалилась. Но Парвус знал: это зависело от дилетантства ее исполнения, а не от самой идеи. Он будет и дальше придерживаться ее.

Зато на другом фронте Парвус мог записать на свой счет успехи. Его программа по модернизации Турции начала действовать. В конце 1914 года он так помог в восстановлении ее экономики, что правительство, которое до сих пор сохранило политику «вооруженного нейтралитета», теперь было в состоянии развязать военные действия. То, что оно сделало это на стороне Германии, само собой разумелось. Ведь Парвус, не считая ситуации с «СОУ», довольно долго проводил подготовительную работу, чтобы вдохновить Турцию в этом смысле и лишить ее всех сомнений.

В конце декабря 1914 года, спустя два месяца после того, как Россия, Франция и Англия договорились, что никто из них не будет заключать сепаратный мир с Германией, у Парвуса созрел план. Постепенно ему становилось ясно, что для разрушения царизма все оппоненты России, включая оппозиционные группы за границей и в самой России, должны объединиться с военными противниками России. Примкнув друг к другу в одном союзе, они бы представляли вместе тот кулак, который сможет подорвать Россию изнутри и извне, пусть даже имея различную мотивацию.

Управлять этой силой должно было правительство кайзера. Ведь у него уже после четырех военных месяцев появилась большая заинтересованность в окончании войны на Восточном фронте. Парвус должен был переговорить с немецким послом в Константинополе.

Циммер как нельзя лучше подходил для роли посредника в этом деле. Он убедительно представил дипломатам заслуги, которые Парвус проявил как публицист в немецком вопросе, как конспиратор в сепаратистских движениях и как руководитель подготовки к войне турецкого союзника. Посол фон Вангенхайм изъявил готовность принять Парвуса.

О событиях этих долгих лет думал Парвус по дороге сюда, в Берлин, пока его поезд, стуча колесами, приближался к цели; они всплывали в его памяти во время этой длительной поездки как далекие моментальные картинки из другой жизни и сопровождали его на пути в Германию в холодный февраль 1915 года. Он утомлен, как будто все это ему только пригрезилось во сне…

Но вот за окном уже появляются предместья Берлина. Еще совсем немного, и цель будет достигнута.


Великое творение и великое преступление  

Мы взяли на себя большую ответственность, отправив Ленина в Россию, но так было нужно чтобы Россия пала.


Так совершается революция

В этот холодный зимний день в Берлине, в конце февраля 1915 года, Парвус направляется к назначенному сроку в Министерство иностранных дел, что, вероятно, станет важной вехой для событий последующих лет. В этом Парвус убежден, и как перед тем знаменательным разговором с немецким послом в Константинополе чуть больше месяца назад, приведшим его в Берлин, его переполняет чувство внутреннего беспокойства. Он не замечает трескучего мороза.

Наконец, перед ним появляется здание министерства, и Парвус ускоряет шаг в направлении импозантного портала. Несколько мгновений спустя за ним закроется тяжелая дубовая дверь, ведущая в кабинет государственного секретаря Ягова. Кроме Парвуса к этому сроку к Ягову приехали посредник Министерства иностранных дел в Генеральном штабе Курт Рицлер, а также Макс Циммер, который ввел Парвуса в посольство Германии в Константинополе да еще и подготовил к переговорам. За закрытыми дверьми мужчины обсуждают только предложенный Парвусом план по выводу Германии из войны с Россией.


Первая из двадцати страниц программы революции в России, которую Парвус предъявил 9 марта 1915 г. министру иностранных дел в Берлине для финансирования.

Русский с горящим глазами говорит на хорошем немецком языке о массовой политической забастовке, которая в ближайшее время должна охватить всю Россию, очерчивая целенаправленным жестом на воображаемой географической карте центры восстаний. Пути снабжения к центрам сосредоточения будут отрезаны из-за взорванных мостов и дорог, маршруты движения к линии фронта — прерваны; начнутся забастовки. Жизнь в стране будет парализована, движения на фронте также остановятся.

Массы людей, которых Парвус изящно изобразил, словно на чертежной доске, перед удивленными глазами своих слушателей, будут возглавляться агитаторами из оппозиционных кругов, которые вырвут их из летаргии своими призывами к миру и свободе.

Жителям окраинных государств будет обещана независимость от русского централизованного государства, чтобы сформировать из них активных сепаратистских борцов. Принадлежащее к рабочему сословию население западных стран с помощью прессы, о чем позаботится Парвус, будет демонстрировать солидарность и укреплять тыл русских борцов за свободу (от царизма). В связи с создавшимся, беспорядком царь будет вынужден уйти в отставку, а на его место придет готовое к заключению мира правительство, сформированное, разумеется, из находящихся в настоящее время в ссылке революционеров…

Задача немецкого правительства, заинтересованного в результате этого мероприятия, состояла бы в поддержке сепаратистских настроений в Финляндии, на Украине и на Кавказе, кроме того, в финансировании революционного движения и, наконец, в поддержке проникновения пропагандистских настроений в русскую и международную прессу…

Докладчик прерывается и, затаив дыхание, обдумывает цель своего плана. Но не успели его собеседники переварить все услышанное, как он опять набирает темп, начинает мотивировать, обосновывать, добавлять детали, на словах управлять теми шагами, которые должны перейти в совместную акцию и вылиться в сильнейший разрушительный удар. Он говорит, пока государственный секретарь не прервет его пламенную речь решительным жестом. Необходим проект, с чем согласились все собеседники, чтобы в спокойной обстановке подвергнуть четкой проверке все услышанное.


Рукописный проект начала революционной программы. Март 1915 г.

Ровно через неделю, 7 марта 1915 года, в кабинете государственного секретаря Ягова появляется меморандум. Он содержит все аспекты и обстоятельства, которые Парвус считает необходимыми для достижения своей цели: свергнуть царизм, сократить Россию до территории собственно России и сделать рабочий класс господствующим. Они основываются на его опыте социалистического публициста в Европе, на его контактахсединомышленниками в Восточной Европе и на Балканах, редакторами соответствующих изданий и на собственном убеждении, так успешно приобретенном в Турции, что с помощью денег можно преодолеть все.

Подробный документ в оригинале охватывает двадцать страниц (полный текст см. приложение). Вот, в частности, основные пункты программы по организации революции:

— «Массовая забастовка под лозунгом «Свобода и мир» исходящая из Петербурга, то есть из Петрограда, должна, в частности, охватить оружейные фабрики, железнодорожные линии; взрывы железнодорожных мостов, как в 1904–1905 годах;

— русские социал-демократы обоих течений как вожаки; подготовка конгресса ведущих российских социал-демократов в Швейцарии при участии обоих течений РСДРП, еврейского «Бунда», украинской организации «Спилка», польских, литовских и финских социал-демократов;

— единогласное решение о действиях против царизма; переговоры с умеренными и национально ориентированными социал-революционерами, потому что за ними стоит крестьянство;

— агитация среди рабочего класса в портовых городах (Одессе, Севастополе) и на судостроительных верфях (Николаев), а также на нефтеперерабатывающих заводах (Баку) до Ростова при посредстве получаемой из Румынии и Болгарии печатной продукции. Организация восстаний под политическими лозунгами и забастовок среди портовых и занятых в горной промышленности рабочих, поджигание нефтяных складов в нефтеносных районах;

— Сибирь — центр действий; организованный побег политзаключенных и использование их в качестве революционных агитаторов в Петрограде;

— работа прессы в России и за границей — например, использовать русскую прессу в Париже и местные партийные органы, чтобы повлиять на позицию нейтральных стран по отношению к вступлению в войну на стороне Германии; поддержка прежде всего в скандинавской прессе; повсеместно с помощью военных сообщений создавать настроение против царской империи;

— Северная Америка, особенно восприимчивая к антирусской пропаганде из-за российско-еврейских эмигрантов будет воздействовать на общественное мнение;  предпочтительное отношение к немецким иностранным ораторам из социал-демократических кругов для формирования прогерманского настроения;

— обратное действие международной прессы на русскую;

— использование военного компонента — настроение после поражения или неудачи; использование военных сил для защиты стратегических целей и линий, в незащищенных пунктах организовывать забастовки, взрывы, восстания;

— Украина: подстрекательство против русского господства за автономию, особенно среди крестьян;

— Финляндия: заняться отделением от России, добиться согласия между шведскими и финскими социал-демократами, обеспечить финнам самоуправление, потом организовать восстание; использовать Финляндию как опорный пункт новостей между Востоком и Западом в отношении военных и революционных действий; переход курьеров с оружием и взрывчатыми веществами из Скандинавии через финско-русскую границу;

— Кавказ: русско-турецкое военное положение благоприятствует сепаратистской тенденции; надо преодолеть внутреннюю разобщенность, выработать общий план с борющейся против России Турцией, «священная война» как лозунг; организовать отдельные общества на персидской границе для поддержки турецких воинских частей против России;

— по окончании предварительных работ для революционного движения по обстоятельствам использовать военные неудачи для политической или экономической пропаганды против царя и правительства; инициатива РСДРП под девизом: свержение правительства и быстрое заключение мира;

— перекрыть транспортные пути для перевозки оружия российской армии (из Америки через Сибирь); использовать профессионалов специально для территории Сибири (организация взрывных работ и т. д.); финансирование массовых побегов ссыльных из Сибири в глубь страны для организации восстаний.

Первоочередные действия:

— установить контакт с большевистской фракцией находящихся в Швейцарии эмигрантов; финансовая поддержка; прямой контакт с организационными центрами в областях, где возможны забастовки (порты, центры горнодобывающей промышленности, нефтеносные районы и т. д.); финансирование революционной литературы, которая контрабандно перевозится с Запада в Россию; установить связь с финской социал-демократией в нейтральных странах формирование общественного мнения против царизма;

— техническая подготовка — карты с обозначением мостов для взрывных работ, чтобы парализовать движение; указание мест хранения; указание необходимого количества взрывчатых веществ, необходимых в каждом конкретном случае для взрывов мостов и зданий; инструкция по обращению со взрывчатыми веществами; план организации восстания и его распространения, охрана зданий; подключение рабочих кварталов и областей еврейского социалистического «Бунда»…»


Полную программу Парвус называет «Подготовка массовой политической забастовки в России».

Сам Парвус вряд ли мог даже мечтать о том, насколько кстати окажется его программа. Уже три месяца назад у политического и военного руководства утвердилось мнение, что их представление о быстром, то есть в течение нескольких месяцев окончании войны на Востоке было ошибочным. План Шлиффена не состоялся.

Так, Министерство иностранных дел Германии, о чем свидетельствует внутренний меморандум помощника государственного секретаря Циммерманна от 24 ноября 1914 года, присоединилось к мнению генерала Фалькенхайна из Генерального штаба о необходимости как можно быстрее ликвидировать Восточный фронт, сохранив один фронт на Западе. С учетом существующего военного положения это можно было бы осуществить только путем вывода России из войны; заключение сепаратного мира должно было стать актуальной задачей внешней политики правительства кайзера на данном этапе


Отрывок из революционной программы Парвуса-Гельфанда 1915 г. Речь идет об организации восстаний и взрывов в портовых и нефтяных центрах южной России

Циммерманн сформулировал это так: «Целью нашей политики, безусловно, должно стать окончание проводимой в настоящее время с огромными жертвами войны миром, который будет не только прочным, но и длительным. Чтобы добиться достижения этой цели, как я считаю, было бы желательно забить клин между нашими врагами и как можно скорее прийти к сепаратному миру с одним или другим противником. При этом я руководствуюсь предположением, что подобная инициатива должна исходить не от нас, а мы должны предоставить это нашим противникам. Каждая, даже самая слабая попытка с нашей стороны взять по возможности инициативу в свои руки будет безошибочно истолкована как признание собственной слабости и только подтолкнет наших врагов к более тесному союзу и энергичному продолжению совместной борьбы против нас. Сепаратный мир имел бы бесспорное преимущество, что мы бы вызволили не только наши, но и австро-венгерские войска против Франции и открыли бы путь через Турцию в Египет и одним ударом освободились бы от итальянских и румынских проблем (…) Циммерманн».

После составления этого внутреннего меморандума в ноябре 1914 года мало что изменилось в военном положении и политической ориентации, направленной на ликвидацию Восточного фронта. В начале 1915 года немецкие парламентеры предприняли попытку привлечь Австрию форсировать сепаратный мир; одновременно с этим в воздухе повисла опасность, что Италия — что еще не было решено — вступит в войну на стороне Антанты, чего опасался Парвус. Только территориальные концессии со стороны Австро-Венгрии, например, уступка области Трентино, могли воспрепятствовать этому.


Эту часть революционной программы Парвус, очевидно, написал лишь в Берлине в конце февраля 1915 г., незадолго до представления её в МИД, в то время как основная часть сформировалась уже в Константинополе. Тем самым он дважды подходит к основной части своего плана — к Сибири.

Министр иностранных дел Берхтольд, казалось, был к этому готов, за что его и свергли 10 января 1915 года. Его последователь Буриан в этом вопросе, как и следовало ожидать, оставался твердым. В середине февраля в ведомстве Министерства иностранных дел в Берлине стало распространяться пессимистическое настроение, и было решено пригрозить Австрии отказаться от этого как участнику союза. Правда, еще раньше были попытки подсластить австрийскому союзнику потерю Трентино, компенсировав это Российской Польшей, а если и это не помогло бы, то уступкой территории в Верхней Силезии.

«Австрия ничего не хочет, — пишет в своем дневнике 27 февраля 1915 года Курт Рицлер, сотрудник и доверенное лицо германского рейхсканцлера Бетманна-Хольвега, — кайзер и высшее дворянство, от наследственного политического высокомерия которого Погибает Австрия (…) Страх Вены перед Берлинским буксиром (…) Ягов считает, что австрийцы уступят».

В марте вопрос сепаратного мира, который немецкие дипломаты хотят навязать русскому царю, из-за военного положения становится актуальнее, чем когда-либо. 5 марта 1915 года в дневнике Рицлера записано:

«Визит канцлера у Хинденбурга (в Генеральном штабе). После этого ситуация должна стать следующей: наступление против очень сильных русских по всему фронту от Мемеля до Буковины больше невозможно. Поэтому Хинденбург хочет мира. Но как…»

Для этой цели Рицлер уже делает наброски сценариев, в осуществление которых он великодушно втягивает другие страны: «Нужно уговорить русских финансовыми спекуляциями, медленным ослаблением нашей турецкой позиции в пользу России. Если Россия так сильна, как оказалось, то мы уже больше не сможем сохранить турецкую позицию, и нам остается только постепенно распродавать нашу восточную позицию сначала Турции, потом Австрии. Если Россия тайно поддержит наши требования к Западу, то мы сможем за это предоставить ей ответную услугу: санацию русских финансов из возмещенных Францией военных убытков, передачу нам русских ценных бумаг (акций) по низкому курсу, дешевую уступку России…»

Ввиду того, что австрийский министр иностранных дел все еще не принял решение о передаче Трентино Италии в обмен на угледобывающую область в Силезии, по предложению немцев, канцлер в тот же день решает поехать в Вену, если оттуда срочно не придет ответ.

И вот в ночь с шестого на седьмое марта из Вены приходит телеграмма. Но, кроме предложенного угольного бассейна, австрийский министр иностранных дел требует от Германии ссуду в размере 200 миллионов марок. Тем временем Верховное главнокомандование предпринимает новые попытки на Восточном фронте отбить нападение русских.

Седьмого марта на Вильгельмштрассе поступает меморандум — программа Парвуса. По сравнению с намеченной подоплекой он, кажется, выглядит как волшебная формула deus ex machina (лат. — «непредвиденная развязка запутанного дела». — Пер.), появившись на сцене в критический момент.

В этот же день государственный секретарь Ягов телеграфирует в Государственное казначейство:

«Для поддержки революционной пропаганды в России понадобятся два миллиона марок…»

С обратной почтой приходит положительный ответ.


Миллионная сделка

Из двух миллионов марок стартового капитала, выделенных на проведение революции, Парвус сразу получает один миллион. Он распоряжается о переводе этой суммы на счета в Копенгагене, Цюрихе и Бухаресте — географический треугольник намеченного им оперативного пространства. При этом Парвус проявляет себя мелочным, что следует из внутреннего финансового отчета Диего фон Бергену в Берлине:

«Касательно: Доктор Александр Гельфанд-Парвус. Дойче Банк отправил мне подтверждение о переводе 500 000 марок, которое я прилагаю. Я хотел бы обратить Ваше внимание на мое письмо от 20 марта, в которое я констатировал, что Гельфанд требует один миллион без учета потери, возникающей при обмене, и что эти потери, уже произведенные в Копенгагене, Бухаресте и Цюрихе, наряду с другими расходами мы должны взять на себя. Я попросил бы Вас в дальнейшем распорядиться о переводе необходимой суммы в Дойче Банк, чтобы я смог выплатить Гельфанду и разницу.

Когда исполнительные чиновники правительства Германского рейха старательно исполняют это желание, они даже не допускают мысли о том, в какую авантюру пускаются, кажется, никому не приходит в голову идея, что революция в России может обернуться бумерангом для тех, кто привел ее в движение из Германии.

Идея уничтожения политического и военного врага изнутри в немецких правительственных и дипломатических кругах уже применялась и получала небольшую финансовую поддержку еще до начала войны. При этом немецкие политики преследовали цель ослабить оба государства, в которых Вильгельм II усматривал основных противников Германии, претендующей на заявленную и последовательно проводимую роль великой европейской державы: это — колониальная держава Англия, с одной стороны, и огромная многонациональная империя Россия — с другой.

Так правительство кайзера уже длительное время поощряло национальные движения в Афганистане и Индии «за освобождение угнетаемых народов» (от их английского колониального господства), поддерживало революционные круги исламистского мира и финансировало, совместно с Австро-Венгрией, революционную литературу и деятельность сепаратистов в окраинных государствах Российской империи.

Уже спустя два месяца после начала войны революционно мыслящие российские эмигранты, сосредоточенные в основном в Швейцарии, предложили свои услуги в качестве осведомителей и изъявили готовность поддерживать немецкие интересы. Осенью 1914 года немецкий посланник в Берне, Фрайхерр фон Ромберг, направил сообщение в Берлин, что один эстонец, некий Александр Кескюла, предложил ему поддержку для ослабления русского военного противника с помощью подстрекательства балтийских национальных меньшинств. Министерство иностранных дел Германии не хотело лишить себя такой возможности, тем более что Кескюла мог бы также оказывать услуги посредника, будучи хорошо осведомленным о революционерах, объединившихся вокруг Ленина. Вскоре после этого через связного и симпатизирующего революционерам Артура Зифельда из немецкого посольства в Берне на имя Кесюола стали перечисляться денежные средства, часть из которых передавалась Ленину и большевистской партии.

Кескюла при этом мог сослаться на многолетний опыт подрывной работы в качестве партнера сильного в финансовом отношении политического противника царской империи. Все-таки он уже в преддверии русско-японской войны организовывал политическую работу для некоего легендарного японца Мотодзиро Акаши, который в качестве агента по подрывной деятельности при японском посольстве в Стокгольме, оснащенный 100 миллионами долларов, вербовал русских политэмигрантов по всей Европе для выполнения работы по его программе, то есть организации восстаний в России.

Эту совместную акцию — параллельно с японскими приготовлениями к военному удару против России в 1904 году, поддерживаемыми из Америки Яковом Шиффом, — с последующей волной беспорядков можно записать на его счет как успех. Шифф поручался за кредиты, которые Япония получала на европейских рынках. Таким образом, он убивал одним выстрелом двух зайцев: политического и коммерческого. Потому что наряду с его стремлением ослабить Россию, в данном случае с помощью нападения вооруженных японцев, предприятие приносило ему прибыль: он имел свою долю в Japan Steel и тем самым зарабатывал на японском вооружении против России.

Если тогда Япония была заинтересована в ослаблении России и в освобождении Кореи и Маньчжурии от контроля (вопреки готовности поддержать контроль России над Ираном), что вместе с принципиальным отрицанием Шиффом царского режима само по себе играло и на него, то Кескюла как тогда, так и теперь преследовал одну цель: отделить его родину — Эстонию — от царской империи и помочь ей стать независимой или частью конфедерации с Финляндией и Швецией. Этим он непроизвольно провел подготовительную работу для Парвуса.

Кескюла сумел придать ускоренный темп своему предложению о совместной работе на стороне немцев с помощью меморандума, переданного послу в Берне. В этой аналитической работе «Внутриполитическое положение России» эстонец предлагает нанести удар по потенциалу процветающей державы России, как это уже делали до него немецкие и французские экономические исследователи, тем самым повлияв на решение Вильгельма в 1914 году, прежде чем Россия смогла бы получить господство над другими державами, в частности над германским рейхом. Именно это и беспокоит Кескюла, когда он заявляет, что великая царская империя, благодаря ее большому природному богатству, в модернизированном состоянии в ближайшем будущем могла бы превзойти Германию в экономическом и военном отношениях. Только внутренняя дестабилизация, связанная с поражением в войне, смогла бы противодействовать этому развитию. Для ослабления боевого духа в России в первую очередь нужно было бы создать тайные организации, агитирующие за поражение России в войне.

Между тем не только из Цюриха, но и из Бухареста в Министерство иностранных дел Берлина поступают многообещающие сообщения относительно стратегии Германии от посланников в соответствующих странах о деятельности русских революционных групп, которые создали там направленную против России агентурную сеть.

Новым для Берлина в плане Парвуса является комбинация национального и революционного подъема с целью ослабления России. Систематика, которая отличает его обширную программу и позволяет судить об организаторских способностях ее автора, дает в Берлине повод для больших надежд.

При этом в Берлине проводится двойная стратегия двумя различными, отчасти противоречащими друг другу средствами, чтобы добиться желаемого сепаратного мира с Россией. С одной стороны, при помощи секретных миссий с предложением мира царю, с другой — посредством игры с революционным огнем, который должен оказать давление на того же царя и подготовить его к заключению мира.

В то время,

Поздравление от агентов Поздравление от агентов Поздравление от агентов Поздравление от агентов Поздравление от агентов Поздравление от агентов

Изучаем далее:



Вязать косы ромбы схемы

Как сделать слайды про себя

Схемы с подотчетными лицами

Как сделать полки своими руками из досок фото

Новые схемы вязания для полных
Читать новость Поздравление от агентов фото. Поделитесь новостью Поздравление от агентов с друзьями!